— Если… инициативник… зачем тогда скрываться? — пробился голос агента. — Хотя… Возможно, ему трудно оставить высокий пост?
— Всё куда хуже, — в тоне Фостера ощущалась мрачная ехидца. — Но… обладает множеством умений на высоком уровне… телепат или жертва опытов на мозге… ищет этого экстрасенса!
— Ага… Тогда прошу прибавки к зарплате… За риск!
— Разумеется. На ваш счет ежемесячно будут переводиться десять тысяч долларов. Итак, вы готовы, «Сталкер»?
— Всегда готов!
Тихонов напряженно, едва дыша, вслушивался в тишину, но различил лишь шорохи, да звяканье.
— Второй — Первому! Они разъезжаются!
— Первый — Второму! — сипло выдал оперуполномоченный, и прочистил горло. — Где подмога⁈
— Третий — Первому, — зазвучал в эфире невозмутимый баритон. — Не шуми. Мы буквально в ста метрах от точки встречи. На двух «дублерках». Наблюдаем… Есть! — бесстрастность мигом смыло.
— Что там⁈ — подпрыгнул Тихонов.
— Велосипедист! Едет со стороны полей! — голос затараторил: — Всё, Первый, мы его ведем, конец связи!
Александр обессиленно привалился боком к дверце.
— Записали? — спросил он бесцветным голосом.
— Что смогли, товарищ капитан! — браво отрапортовал Геша. — И пионерчика записали, и этого… вожатого!
Тихонов расхохотался, выдыхая напряг и страх поражения. Павел поддержал его по-бабски визгливым, захлебывающимся смехом, и вот уже утроенный гогот заметался в тесной кабинке «козлика».
Среда, 31 мая. День
Ленинград, Литейный проспект, «Большой дом»
Весна за окнами угомонилась, замерев на перевале в лето — утих залетный ветерок, вяло пошевеливавший листву; в небе застыли облака, будто на распутье, а красный капилляр градусника еле дотягивал до двадцати.
«Погода шепчет!» — мелькнуло у Блеера.
Он любил город Ленина за спокойную умеренность. В Москве, что там не говори, задержалось нечто провинциально-купеческое, разгульное, а в Питере даже блеск и великолепие дворцов сочетались с достойной простотой.
Зимою город суров и хмур, хотя куда ему до стылой Сибири — там, бывало, пар изо рта застывает и осыпается льдинками, шурша по куртке «шепотом звезд».
Осенью ленинградские проспекты одолевает меланхолия, а летом плывет, растекается приятная теплынь… Да пусть даже и навалится зной, подумаешь… Море-то рядом. Или тень карельских сосен…
— Прибью этого Жору! — сорвалось с губ Владлена Николаевича, комкая безмятежные раздумья. — Ну, что за привычка — вечно опаздывать!
В тот же миг Минцев, черный, тощий и взъерошенный, ворвался в кабинет, словно подслушивал за дверью, измеряя глубину генеральского терпения.
— Задержался, Владлен Николаевич! — покаянно затараторил он, прижимая к сердцу пятерню. — Раз двадцать запись прокручивал!