— Во-во… — поддакнул Карл, берясь за сэндвич.
— Колби всё по-своему норовит, — жалился Вудрофф, — чтобы мы вкрадчиво работали, «мягко-осторожно», исподтишка, а Збиг… — он поиграл желваками. — Этот чертов поляк прямо за горло хватает — «обостряйте-де оперативную работу!» До чего ж мне надоело играть слугу двух господ, если бы кто-нибудь только знал…
Фолк глянула на шефа с хмурой подозрительностью, и криво усмехнулась.
— А ты выбери среднее арифметическое, — присоветовала она. — Мягкое обострение!
Прикрыв веки, Фред забавно пошевелил усами.
— Ох, уж эта женская мудрость… — заворчал он. — В теории — умно, а на практике — не выполнимо.
— Ну, так прояви мужскую смекалку!
— Ладно… — упругим движением Вудрофф сел. — Ешь, давай. Зря я, что ли, сэндвичи сочинял? И чай стынет… Посидим полчасика — и обратно.
— Тридцать минут покоя… — кряхтя, Карл разлегся с краю подстилки. — Просьба не будить!
Синти представила себе электричку, Витебский вокзал — и достала здоровенный бутерброд из грубо порезанного батона, да с толстым ломтем ветчины. Лучше уж на лоне…
Вторник, 23 мая. День
Ленинград, набережная Фонтанки
Я шагал по Невскому в вялом темпе, самому себе напоминая подвсплывшую субмарину. Не ту, что нагло прет в надводном положении, разваливая тугие волны, а подлодку, едва выставившую рубку, словно плавник таящейся акулы.
Моя жизнь двоилась, запараллеленная в разных мирах — в обычном, таком простом и понятном, докучающем житейской маетой, и в скрытом, полном неясных угроз, да томительных тревог. На меня шла охота: могущественные спецслужбы азартно соревновались, шаря по городу частым бреднем, а я даже понять не мог, волен ли? Или пойман — и ведом?
Да еще эта «попаданческая» химеричность…
Вроде и сросся с телесной оболочкой юнца, уживаюсь с его хотениями, пряча взрослую суть, но и досадные прокольчики свербят. То взгляд выдаст, то язык обронит лишнее…
Иногда, в минуты слабости, вчуже слежу за метаниями Дюши Соколова — он мне представляется вспугнутым зайчиком-побегайчиком, что отчаянно вьет хаотичные петли, а красные флажки трепещут со всех сторон — обложили косого, загоняя в безвыходный круг, и спасенья нет…
Но случаются порой моменты торжества или нечаянной радости, и вот тогда я кажусь себе Человеком Всемогущим, познавшим вечность. Сижу, весь такой из себя просветленный, и наблюдаю за скучной суетой вокруг.
«Я от КГБ ушел, а от тебя, ЦРУ, и подавно уйду…»
Чокнуться можно, но спасала слитность натуры — будущее и прошлое уживались во мне, храня зыбкое равновесие. Да и юные позывы здорово отвлекали от тяжких дум и нудных истин, наполняя всего верой, надеждой и любовью, да без удержу, с горкой! А в голове так и вызванивает голоском ведущей из «Пионерской зорьки»: «Счастье для всех — и даром!»