Соприкоснувшись лишь запахами, распаренные танцем, довольные, мы одновременно оценивающе посмотрели друг на друга, а потом понятливо улыбнулись. Начался медленный танец — Оля уютно расположила голову на моем плече. Мы, покачиваясь, неторопливо плыли по волнам музыки, и я нежно поглаживал девушку по талии и чуть ниже. Ближе к финальным аккордам Олина голова, лежащая у меня на плече, шевельнулась, и сухие губы, касаясь уха, сладко прошептали:
— Мне сегодня можно…
Сами слова, безобидные, ничего не значащие слова произносятся ртом, тогда как главный посыл, интимное и волнующее обещание, исходит от всех членов и органов тела, а передается через взгляд.
Я молча взял Олю за руку, и наши пальцы цепко сплелись.
Среда, 21 июня. Вечер
Черноголовка, Институтский проспект
Снаружи Дом ученых напоминал обычный районный кинотеатр — даже огромное мозаичное панно «Лицо мира» не исправляло первое впечатление. А вот внутри…
Внутри, будто отмечая праздник непослушания, пускались на волю наивные прихоти, задавленные суровой идеологией.
В переполненном зале гремел рок-фестиваль.
Младшие научные сотрудники, помятые битники, уставшие от своего напыщенного бунта, и стареющие «дети цветов» никак не могли усидеть — они постоянно вскакивали, орали и свистели, хлопали в ладоши над головой или победно вскидывали руки.
«Рок навсегда!»
Церемонно занять места в партере было немыслимой затеей — мы с Олей устроились на высокой ступеньке в проходе. Сцена отсюда виднелась прекрасно — и ладно. А джинсам полагается выглядеть потертыми…
— Хорошо? — выдохнул я в Олино ушко.
— Очень! — счастливо засмеялась девушка.
Вышла долгожданная четверка «Россиян» — и знатоки застонали:
— Ух, Жора Ордановский здесь! Клёво!
— О, узнаю басиста! Это Сэм! Ну, даст сейчас…
— М-м… Ударник в тени…
— Да они меняются чуть ли не каждый день!
— Вроде Жека Могулов… Он!
Мгновенье тишины… Сэм рванул басовую струну — и понеслось!
Могучая вибрация рвалась из огромных черных ящиков, резонируя с трепетом тысячи простых безгрешных душ. А я сидел и завидовал их детскому упованью на то, что искусство изменит мир.
«Да поможет нам ррроккк!» — звук физической мощью давил из колонок, и обожженные внезапным прикосновением к свободе прихиппованные девочки вокруг искренне, отчаянно, до всхлипов верили в это. Дрожь пронзительного откровения волнами прошивала зал, сладостно единя всех.
Черногривый Ордановский буревестником метался по сцене, артистично умирая и воскресая на глазах секущей любую фальшь публики. Щедро вливаемая в микрофон энергия выламывала в стене обрыдлой повседневности брешь за брешью и, казалось, уже можно творить свою жизнь поперек законов внешнего мира.