Одежда карнианцев тоже не особо радует взор — нечто бесформенное, перепачканное и местами залатанное. Интересно, это у них такая традиция — носить обноски через поколение, или попросту денег на обновки не хватает?

Подняв голову, разглядываю клубящееся, словно гноящаяся рана, ржаво-багровое небо. В просветах между бешено несущимися тучами мелькает горчичный диск местного светила. Хочется сплюнуть. До чего ж погано в этом мирке! И как только кто-то умудряется тут жить?

При этом они каким-то образом до сих пор выпускают качественную экипировку. Когда-то я носил их доспех и использовал автомат производства Карнии. Безусловно, сейчас мы не в главном городе планеты, но всё равно не верится, что уровень жизни на периферии и в мегаполисе может разительно отличаться.

Не успеваю я как следует погрузиться в размышления о бытии карнианцев и их удивительной способности не замечать собственную нищету и убогость, как Драгана придвигается ко мне почти вплотную, её дыхание шевелит волосы на моём виске:

— Мне здесь не нравится, Егерь. Чутьё буквально вопит об опасности. Давай поскорее закончим с делами и свалим.

Согласно киваю:

— Аналогично, подруга. Что-то вот ни разу не тянет поселиться тут на пенсии. Ладно, давай ускоримся и не будем терять время.

Плюнув на всё, призываю ховербайк, и мы летим на скорости мимо обшарпанных домишек над головой прохожих, у которых под ногами чавкает какая-то пакостная жижа. Нос щекочет вонь разложения вперемешку с удушливыми химикатами. Тяжёлый воздух давит на плечи. Кажется, вдыхаемый кислород на вкус — как перебродивший компот.

Ну и дыра! Колыбель фаталистов и самоубийц. Истинное отражение мировоззрения местных. Всё подчинено диктату нестабильности, энтропии, распада. Ничто не вечно, ничто не имеет подлинной ценности.

Петляем по узким улочкам около четверти часа. Наконец, выбираемся из города и летим над разбитой дорогой, пока не исчезает и та. За пределами стен — унылый безжизненный пейзаж, словно мы очутились в одном из тех артхаусных фильмов, где весь хронометраж занимают бесконечные планы пустынных равнин и тоскливо завывающего ветра.

Вокруг, насколько хватает глаз, — бурая каменистая пустошь и изрытая оползнями почва, кое-где оживляемая клочками чахлой серой растительности, больше похожей на мох или лишайник с редкими вкраплениями кислотно-зелёного. Небо затянуто плотной пеленой облаков кислотно-жёлтого оттенка. То тут, то там на горизонте вспыхивают зарницы вокруг зубчатых вулканических пиков, но раскатов грома что-то не слыхать.

По мере приближения к горам гнетущую тишину нарушают лишь отдалённое ворчание магмы в недрах да пронзительные крики каких-то летучих созданий, что чёрными росчерками мелькают в вышине. Солнце почти касается края неба, окрашивая мир в болезненные желтушные тона. По прикидкам, до наступления темноты — часа три от силы.