— Ты ничего не понимаешь! — орала я, уже не видя ничего перед собой, только эту красную пелену боли и злости. — Ты не знаешь, каково это — быть виноватой во всём! Ты просто приходишь и командуешь, а у меня внутри всё горит! А самое противное знаешь, что? Она права… Я лишь временное развлечение для тебя…
Кирилл резко шагнул вперёд, перехватил мою руку, когда я потянулась за очередной вещью, и удержал — не грубо, но твёрдо.
— Варя, остановись! — рявкнул он, и в его голосе впервые не было привычной стальной ровности: там была настоящая, живая ярость, не на меня, а на то, что он не мог просто взять и забрать мою боль. — Хватит крушить всё вокруг! Посмотри на меня. Ты не временное развлечение.
— Отпусти! — я рванулась, но он не отпустил. Тогда я начала бить его кулаками по груди — слабо, отчаянно, как будто пыталась выбить из себя эту боль через удары. — Отпусти меня! Я хочу уйти! Я не могу тут дышать!
— Да куда ты пойдёшь в таком состоянии?! — он впервые сорвался на крик, и этот крик прозвучал как гром в маленькой комнате. — Ты сейчас не себя спасаешь — ты себя добиваешь!
Я замерла на долю секунды, а потом слова полились из меня потоком, горькие, рваные, как рваные раны:
— Потому что мне нечего спасать! — выкрикнула я, задыхаясь от слёз и ярости. — Я для тебя ничего не значу! Ничего! Я просто удобная кукла, которую можно… когда тебе удобно, которую можно держать рядом, пока это тебе хочется! А когда всё рушится, ты просто решаешь, что мне делать, будто у меня вообще нет своего голоса!
Я снова рванулась вперёд, но он удержал меня, не давая сорваться в пустоту.
— Я устала! — закричала я, и в этом крике было столько боли, что он на секунду будто оцепенел. — Устала быть оболочкой! Устала быть тем, в кого все тыкают пальцами, кого обсуждают, кого используют, чтобы что‑то доказать! Миша смотрит на меня, как на предательницу, ты смотришь, как на проблему, которую надо решить, а я… я просто хочу, чтобы кто‑нибудь увидел меня! Настоящую! А не то, что им удобно во мне видеть!
Кирилл смотрел на меня, и впервые его лицо не было непробиваемой маской. В его взгляде мелькнуло что‑то острое, болезненное, будто эти слова ударили его не по гордости, а по живому. Но он не стал спорить, не стал обещать, что всё не так.
Вместо этого он быстро, чётко, без лишних слов подвёл меня к двери, вывел из комнаты, потом резко захлопнул дверь и повернул ключ в замке. Щёлчок прозвучал как удар.
Я замерла на секунду, будто не поверила, а потом реальность ударила меня с новой силой. Бросилась на дверь, ударила по ней ладонями, потом начала пинать, чувствуя, как боль от ударов смешивается с той, что была внутри, и становится хоть чуть‑чуть легче.