Свет включать не хотелось. Полумрак коридора стал её союзником: он прятал дрожащие пальцы, покрасневшие глаза, эту неловкость в каждом движении, словно тело вдруг перестало слушаться. Варя прислонилась спиной к двери и сползла вниз, села на пол, подтянула колени к груди, уткнулась в них лбом. Холод плитки пробирался сквозь ткань, и от этого становилось чуть легче — будто внешняя стужа могла остудить ту кислоту, что разъедала изнутри.
«Поплачу дома, одна». Она вспомнила эту мысль с парковки, и та теперь казалась почти насмешкой. Вот она дома. Одна. А слёз нет. Вместо них в горле стоял ком, горький и твёрдый, как кусок стекла.
Она провела ладонью по лицу, будто хотела стереть с себя этот вечер, но кожа всё ещё помнила каждое прикосновение, каждый властный жест, каждое слово. И хуже всего было не то, как он себя вёл, а то, как она на это согласилась. Она ведь сама приняла его правила, думая, что сумеет держать дистанцию, что сможет отделить «просто тело» от себя настоящей. А оказалось, что так не бывает. Оказалось, что, когда с тобой обращаются как с удобной тенью, это въедается под кожу, царапает до крови, и от этой царапины больно до самого горла. Его фраза «Всё просто: мы трахаемся, и всё» теперь не била — она скребла, будничная, отполированная равнодушием, будто он одним махом стёр всё, что между ними было.
Варя резко встала, будто само движение могло сбросить с неё эту тяжесть, и прошла в ванную. Крутанула кран, и ледяная вода ударила по запястьям, обожгла. Она плеснула её в лицо — не чтобы умыться, а чтобы заставить себя почувствовать хоть что-то кроме этой тупой, разъедающей обиды. Капли смешивались со слезами — тихими, беззвучными, такими, что она даже не замечала их, пока не почувствовала соль на губах.
Потом подняла глаза на зеркало. Оттуда смотрела чужая: глаза слишком яркие, лихорадочные, волосы растрёпаны, блузка криво сидит, пуговица расстегнулась. Варя стала застёгивать её — одну за другой, медленно, почти механически, будто эти простые, скучные движения могли вернуть ей хоть каплю контроля. Пальцы подрагивали, и она стискивала их, заставляя слушаться.
Из сумки глухо звякнул телефон. Варя замерла, как зверь, услышавший хруст ветки. Вытащила его, уставилась на экран. Никаких сообщений. Ни от него. Ни от кого. Только время, ползущее вперёд с равнодушной скоростью. Секунды сменялись минутами, и каждая из них будто добавляла ещё один гвоздь в крышку её сегодняшнего вечера.
Телефон она положила на край раковины — аккуратно, будто боялась, что он взорвётся, если его тронуть. Потом вышла, прошла на кухню, налила стакан воды и выпила залпом. Холод скользнул по горлу, но не остудил жар внутри — только на секунду заставил почувствовать, что она ещё жива.