Я сделал несколько глубоких, жёстких толчков — так сильно, что Катя вцепилась ногтями мне в бёдра, царапая кожу. И наконец кончил, изливаясь в неё до последней капли.
Катя, едва отдышавшись, улыбнулась:
— Кирилл Максимович, вы сегодня просто монстр.
— Екатерина, можете идти, — сухо ответил , заправляя рубашку в брюки.
Она поправила трусики, опустила юбку. По внутренней стороне бедра всё ещё стекала сперма. В офисе уже никого не было. Катя подошла, привстала на носочки и чмокнула меня в щёку.
Я не целовал в губы после минета — не из брезгливости, а из принципа.
Глава 17. Варя
Я толкнула дверь квартиры — и та щёлкнула за спиной, как выстрел. Звук ударил по нервам, и я замерла, будто ждала, что эхо вернётся и скажет мне, какой именно ошибкой был этот вечер. Внутри не было пустоты. Там клубилось что‑то колючее, горячее, сдавливающее грудь так, что каждый вдох выходил рваным.
Свет включать не хотелось. Полумрак коридора стал моим союзником: он прятал дрожащие пальцы, покрасневшие глаза, эту неловкость в каждом движении, словно тело вдруг перестало слушаться. Я прислонилась спиной к двери и сползла вниз, села на пол, подтянула колени к груди, уткнулась в них лбом. Холод плитки пробирался сквозь ткань, и от этого становилось чуть легче — будто внешняя стужа могла остудить ту кислоту, что разъедала изнутри.
«Поплачу дома, одна». Я вспомнила эту мысль с парковки, и та теперь казалась почти насмешкой. Вот я дома. Одна. А слёз нет. Вместо них в горле стоял ком, горький и твёрдый, как кусок стекла.
Я провела ладонью по лицу, будто хотела стереть с себя этот вечер, но кожа всё ещё помнила каждое прикосновение, каждый властный жест, каждое слово. И хуже всего было не то, как он себя вёл, а то, как я на это согласилась. Я ведь сама приняла его правила, думая, что сумею держать дистанцию, что смогу отделить «просто тело» от себя настоящей. А оказалось, что так не бывает. Оказалось, что, когда с тобой обращаются как с удобной тенью, это въедается под кожу, царапает до крови, и от этой царапины больно до самого горла. Его фраза «Всё просто: мы трахаемся, и всё» теперь не била — она скребла, будничная, отполированная равнодушием, будто он одним махом стёр всё, что между нами было.
Я резко встала, будто само движение могло сбросить с меня эту тяжесть, и прошла в ванную. Крутанула кран, и ледяная вода ударила по запястьям, обожгла. Я плеснула её в лицо — не чтобы умыться, а чтобы заставить себя почувствовать хоть что‑то кроме этой тупой, разъедающей обиды. Капли смешивались со слезами — тихими, беззвучными, такими, что я даже не замечала их, пока не почувствовала соль на губах.