— Ты его любишь, — медленно повторил он, словно пробуя эти слова на вкус. — И что? Думаешь, это всё объясняет?
— Нет, — честно призналась я. — Ничего не объясняет. Только делает всё ещё сложнее. Потому что я понимаю, как тебе тяжело. И я не пытаюсь сказать: «Прости, у меня чувства, поэтому всё нормально». Это не нормально. Это больно. Для всех.
Голос у меня дрогнул, и я закусила губу, пытаясь удержать слёзы. Но они всё равно прорвались — горячие, злые, беспомощные. Я закрыла лицо руками, плечи затряслись, и из груди вырвался тихий, надломленный всхлип.
Миша стоял и смотрел на меня, будто не знал, что делать. Потом медленно опустил руки, шагнул вперёд и, не говоря ни слова, просто притянул меня к себе. Не крепко, не так, будто хотел удержать любой ценой, а осторожно, будто боялся, что я рассыплюсь прямо у него в руках.
— Ладно, ладно, — тихо сказал он, когда я уткнулась ему в плечо и заплакала уже в голос. — Не надо. Не надо сейчас всё объяснять. Просто поплачь. Иногда это единственное, что можно сделать.
Я цеплялась за его куртку, за ткань, за чтото настоящее, что не исчезнет через секунду, и плакала, пока слёзы не стали тише, а рыдания не превратились в редкие, тяжёлые вздохи.
— Прости, — выдохнула я, когда смогла наконец поднять голову. Глаза были красными, лицо мокрым, а голос — хриплым от слёз. — Прости, что втянула тебя в это.