Глава 1. Варя .
Я терпеть не могла свой подъезд. Не из‑за облупившейся краски и не из‑за мигающей лампы. Просто тишина здесь становилась тяжёлой — будто сама лестница помнила все невысказанные обиды и пустые обещания. В хрущёвке пахло пылью, дешёвым табаком и той самой усталостью, которая въедается в стены и уже не отмывается.
Сегодня запах казался особенно густым. Я торопливо застёгивала куртку поверх платья с распродажи. Оно выглядело прилично, но ткань была такой тонкой, что от ветра по коже бежали мурашки. Я старалась не смотреть на дверь комнаты отчима. Знала: если он проснётся, утро сразу станет колючим. Резкие слова, тяжёлый взгляд, тишина, которая хуже крика.
— Я ушла! — крикнула я в коридор, не дожидаясь ответа. Его никогда не было.
На улице октябрьский воздух казался почти чистым — по сравнению с тем, что оставалось за дверью. Я шла быстро, будто скорость могла смыть с меня запах дома. По дороге снова открыла сообщение от Миши, сына босса: «Не переживай, отец строгий, но справедливый. Ты справишься». Раньше эти слова меня грели. Теперь они звучали как чужая уверенность, в которую хотелось просто поверить.
Офис «Норд‑Групп» стоял в центре — стеклянный, острый, будто специально напоминал тем, кто пришёл из старых районов: здесь другие правила. Я поднималась на лифте, и внутри всё сжималось. Казалось, все вокруг видят: я здесь случайная, не из этого мира.
В приёмной было непривычно пусто. Обычно тут сидела секретарь — собранная, улыбчивая, с чашкой кофе, будто держала на себе весь этот стеклянный небоскрёб. Сегодня стол был пуст. На мониторе застыл экран блокировки, на краю — небрежно брошенные очки.
Я замерла у двери кабинета Кирилла Максимовича. И тут услышала звуки.
Шлёпки. Глухие, ритмичные, будто что‑то ударялось о твёрдую поверхность. Сдавленный смех, короткий вдох, снова шлёпок.
Кровь ударила в виски. Меня возмутило не столько само происходящее, сколько то, что это было здесь — в месте, где мне каждый день напоминали, что я должна быть безупречной, собранной, тихой. Где от меня ждали старательности и благодарности, а сами не считали нужным вести себя прилично.
Я стояла, сжав кулаки. Стыд чужой ситуации обжигал, хотя я ни в чём не виновата. Наконец, не выдержав этой унизительной неловкости, я постучала. Громко, резко, чтобы звук перекрыл всё остальное.
Но звуки не прекратились.
Они шли ещё несколько невыносимых минут, будто мой стук вообще ничего не значил. К щекам приливал жар, в груди разрасталась смесь злости и стыда. Я чувствовала себя свидетелем чего‑то грязного, чего мне не положено видеть и слышать.