И вот тогда в груди вспыхнуло чувство, которого я совсем не ждала, — ревность. Негромкая, но острая, как тонкая игла, она кольнула где‑то под рёбрами, заставила сжать кулаки и на мгновение задержать дыхание. Это чувство было неприятным, чужим, будто я вдруг поймала себя на чём‑то стыдном. «Да что со мной?» — пронеслось в голове. Я не имела на него никаких прав, не заключала никаких договорённостей, и всё же эта внезапная пустота там, где секунду назад стоял Кирилл, отозвалась во мне настоящей болью.
Сборы на работу прошли как в полусне. Я машинально складывала вещи, наливала кофе, смотрела в окно, но всё это будто происходило не со мной, а с кем‑то другим, а я просто наблюдала со стороны. В такси я ловила себя на том, что снова и снова возвращаюсь мыслями к его словам: «Ты можешь оставаться в той квартире столько, сколько нужно — это никак не зависит от твоего ответа». Он дал мне время, дал пространство, не стал давить. Но от этого не становилось легче. Наоборот, тишина, которую он оставил между нами, казалась тяжелее любого давления.
Когда я приехала в офис, всё выглядело так же, как всегда, и в то же время — совсем по‑другому. Будто кто‑то незаметно повернул мир на несколько градусов, и теперь все привычные вещи легли под непривычным углом.
Я невольно задержала взгляд на секретарше Кирилла Максимовича. Та шла по коридору в слишком откровенном наряде — короткая юбка, глубокий вырез, каблуки, от которых каждый шаг звучал как приговор. Я раньше не обращала на это внимания, а теперь вдруг заметила всё: и то, как подол чуть приподнимается при каждом шаге, и то, как все мужчины в коридоре почти неосознанно поворачивают головы, и то, как сама секретарша будто смакует это внимание, слегка покачивая бёдрами.
А потом я вспомнила, как эта девушка задерживается в кабинете Кирилла слишком долго. Не на пять минут, не на десять, а на те самые лишние четверть часа, когда уже вроде бы все вопросы решены, бумаги подписаны, распоряжения отданы. И всё равно она не выходит. То якобы уточняет ещё одну деталь, то приносит ещё один документ, то просто смеётся над какой‑то его фразой — слишком громко, слишком искренне, слишком… близко.
Я остановилась у своего стола, поставила сумку, провела ладонью по гладкой поверхности, будто пытаясь стереть с себя это навязчивое наблюдение. «Я не должна так думать, — сказала я себе строго. — Это не моё дело. У него своя жизнь, свои правила, свои люди рядом. А у меня — своя работа и свои границы».
Но слова не помогали. Внутри всё равно шевелилось это неприятное, липкое чувство: будто я стою на краю чего‑то большого и не знаю, шагнуть вперёд или отступить, а мир вокруг будто специально подталкивает меня то в одну, то в другую сторону.