Бату не стал звать всех. Позвал только личную стражу.
— Ты писал Угэдэю? — спросил Бату. Голос ровный, без угрозы. Тогон побледнел. Но не опустил глаза.
— Я писал правду, хан.
— Правда не пишется в темноте. Она не бежит от глаз. Она стоит перед ханом. А ты всадил мне нож в спину.
— Привяжите. К двум коням. Пусть степь сама рассудит.
Привязав Тогона за запястья и щиколотки, к двум боевым жеребцам. Бату дал знак. Коней ударили нагайками, и они рванули в разные стороны. Тело не сразу поддалось, сначала был хруст суставов. Потом разрыв конечностей, кровь не брызнула, она потекла, впитываясь в мерзлую землю, смешиваясь с пеплом, с золой костровища, с талым снегом. Бату смотрел, с жестокостью и расчётом. Яса не прощает колебаний. А колебание, это первое семя развала. В поле, перед врагом, перед стеной, которая скоро падёт, предательство хуже тысячи стрел. Гуюк и Бури узнали о казни Тогона к вечеру. Пришли к Бату, с поклоном. Бату не принял их в своем шатре, вышел гордо к огню, где поджёг письмо.
— Войско идёт вперёд, — сказал он, не поднимая глаз. — Не назад. Кто шепчется в тёмных углах, предатель.
Они отступили, потому что испугались. Потому что поняли, Бату не боится крови и казнит любого, кто его предал.
Мунке остался последним, он посмотрел на пепел, потом на хана.
— Ты знаешь, что Угэдэй всё равно узнает, — тихо сказал он.
— Пусть узнает, — ответил Бату. — Но узнает от меня.
Бату вернулся в шатёр, положил руку на карту. Провёл пальцем от Жиздры до Чернигова. Затем вернулся к Козельску.
— Только время, — прошептал он про себя.
А за рекой ещё стоял Козельск. Люди там пока жили как прежде, не зная, что смерть уже пришла.
Глава 2. Воевода
Козельск жил своей обычной жизнью. Жители Козельска просыпались рано.
Едва серело небо, как над городом уже тянулся дым из печных труб. Бабы шли к колодцам с вёдрами, переругивались спросонья. Хлопали калитки, скрипели ворота, мычала скотина в хлевах. Мальчишки с палками носились по улице, колотили друг друга, как на настоящем бою, и тут же получали окрик из сеней. Снег с крыш таял и капал. Под ногами чавкало.
Под заборами копались куры. Возле одной из изб, старик чинил колесо, ругаясь сквозь зубы на размокшую древесину. Из переулка выбежал пёс, встряхнулся, обрызгал грязью мальчишек и снова юркнул под телегу.
В кузницах уже гремели молоты — раньше всех, с самого рассвета. Дым валил густой, пахло углём и раскалённым железом. На плотницких дворах стругали доски, рубили брёвна, щепа лежала прямо в грязи. От кожевенных мастерских тянуло кислой вонью — люди проходили мимо быстро, отворачивая лица.