И треск известил, что ей удалось оторваться от застывшего тела…

Вначале было слово.

— Элохим! — вопила Ашера.

Не имя — звание. Плевать она хотела на то, что лиль вырвала из него куски плоти и души, все ее отчаянье касалось только сожженного священного древа. Последнее не могло не сгореть, ведь Эль призвал небесный огонь в отброшенную к гнезду тварь. И можно было не оборачиваться — в глазах собравшихся отразился обуглившийся до антрацита ствол с висящим на нем почерневшим плодом, теперь уже бесполезным. Ради него они и пришли сюда, в надежде унести часть их мира с собой в добровольное изгнание, ведь на Цийоне им больше не было места. Они хотели для себя будущего, но не он — после смерти детей Эль мечтал лишь об отмщении. Та лиль была последней. Что ж, значит, у него единственного получилось задуманное. И что с того, что остальные смотрят на него с ненавистью? Плевать на них, плевать на смирившихся, плевать. Даже на нее — плевать. И на то, что по собственному телу стремительно распространяется яд, который непременно убьет еще и душу, чтобы не возродилась во веки веков ни в одном из миров, плевать.

Так и стоял, прижигая рану, пока они проходили мимо, подбирая упавшие от их с лиль драки плоды, прижимали к груди и исчезали в арках порталов. Ашера тоже прошла, не удостоив взгляда — для нее он умер вместе с их последним ребенком, так чего теперь сожалеть? И ему тоже не о чем, потому не обернулся, даже когда она исчезла вслед за остальными. Последней уходила Шапаш, дотронулась до раненого плеча, гася боль и привлекая внимание.

— Этот твой, — сказала она и кивнула в сторону дерева.

Эль обернулся против своей воли и долго смотрел в антрацитовый орех, на скорлупе которого то тут, то там все еще вспыхивали голубые всполохи небесного пламени.

Отчего-то яд лиль в этот раз действовал куда медленнее, чем обычно. Наверное, из-за мощи, что Эль успел получить из междумирья. Как бы там ни было, окончательная и бесповоротная смерть не спешила прибрать его, и время до свидания с ней приходилось чем-нибудь занимать. Вот он и скитался по мирам, но нигде так и не находил себе места. Останавливался обычно там, где наливали, хотя облегчения ни одно пойло не приносило, лишь изредка сокращая количество отведенных мгновений. И эта бессмыслица грозила затянуться навечно, пока однажды к нему не подсел рыжий верзила и, хлопнув по ноющему плечу, не спросил:

— Уверен, что все настолько безысходно?

Эль смерил его безразличным взглядом, которого обычно хватало, чтобы прогнать желающих поговорить по душам, но верзила только хмыкнул и уселся рядом.