Воюя.
Повезло.
…Теперь уже мама гладила меня по голове, прижимала к себе и успокаивала, говоря, что все у нас получится, что она поможет, что я справлюсь…
Справился. Незаметно с силой пережал сам себе горло… и сдержался. Отбрехивался потом волнением и усталостью. Начал жаловаться на пустую трату времени в школе. Когда столько неотложных дел.
Мамин взгляд сразу построжел, но поскольку у меня и четверок то почти не было, то она лишь напомнила, что и так «постоянно пишет записки директору, чтобы меня отпускали».
В итоге решили, что как только решится вопрос с квартирой в Москве, то будем переезжать.
— Надо с дедом поговорить, — мама покачала головой, — ведь ему же не раз предлагали перевод в московский Главк, может сейчас согласится.
Но в голосе хорошо было слышно сомнение.
«Да, деда оставлять здесь одного нельзя. В крайнем случае попрошу помощи у Чурбанова. С ним легче, чем со Щелоковым. И тем более с Романовым…».
…Хотя грешно жаловаться. «Дорога жизни», почти, примирила Романова с моим «ренегатским» переездом в Москву.
Когда Григорий Васильевич вернулся «из под Ленина» на лице у него особых эмоций не было.
— Хорошая песня… — спокойным голосом констатировал он, опять усаживаясь за стол, — а кто поет?
— Это наш солист… записал. А так хотели узнать ваше мнение… кому петь…
— Ну, не Сенчиной же, — криво усмехнулся всесильный хозяин города трех революций.
«Понятно… не отошел еще…».
Я позволил себе лишь намек на улыбку и поспешил заверить:
— Для Людмилы Петровны я написал две другие песни, а эту, мне кажется, очень органично исполнил бы Михаил Ножкин, — выдал я домашнюю заготовку.
— Ножкин… Ножкин… — наморщил лоб Романов.
— «Последний бой — он трудный самый…» — напел я.
— А… — сразу вспомнил тот, — ну, может быть…
Упоминание сразу о двух песнях для Сенчиной, тоже благотворно сказалось на настроении Первого секретаря.
После этого, мою историю о «знакомстве» с банкиром-итальянцем и последующих событиях, он выслушал, хоть и молча, но с нескрываемым любопытством.
— А после этого моего мнения никто особенно и не спрашивал, просто сказали, что нужно переезжать, — я виновато пожал плечами и преданно уставился на Романова.
Григорий Васильевич поразмышлял, мысленно сделал какой-то вывод и спросил:
— С чем у тебя там ещё кассеты? Ставь, давай… послушаем… — потом снял трубку одного из многочисленных телефонов, — Зина, горячий чай пусть нам(!) принесут…
В пятницу, 20 октября, меня вызвали в кабинет директора прямо с урока физики.
Директор с каменным выражением лица кивнула мне на телефонную трубку, лежащую на ее столе, рядом с аппаратом: