Я делаю медленный, глубокий вдох.
Вытираю тыльной стороной ладони слезы, сорвавшиеся с ресниц.
Мне нельзя плакать. Иначе я совсем расклеюсь и ничего не смогу сделать.
— Потому что он отбирает у меня сына, — говорю я. Мой голос обретает твердость. — Он оформил на меня подставную фирму, чтобы слить через нее активы и повесить на меня уголовщину. Я нашла бумаги в его сейфе. Вчера я сказала ему, что подаю на развод и иду в прокуратуру.
Северьян чуть поворачивает голову. Его профиль на фоне светлого окна кажется высеченным из камня.
— И что Максим?
— Сказал, что если я только дернусь, я больше никогда не увижу Богдана, — произношу я, и слова царапают горло наждачкой. — Что он пустит в ход все свои связи, своих судей, своих опекунов. Докажет, что я ненормальная. Оставит меня на улице. У меня ничего нет, Северьян. Я десять лет не работала. У меня только спортивная сумка с наличкой, которой не хватит на войну с его империей. У меня нет связей. Нет адвокатов.
Я делаю шаг к его спине.
— Я не прошу прощения за прошлое, Северьян. Это невозможно простить, и я буду нести этот крест до конца своих дней.
Я замолкаю, чтобы не разрыдаться в голос. Глубоко вдыхаю и вернув голосу твердость, продолжаю говорить.
— И я не прошу тебя спасать меня. Я прошу... помоги мне уничтожить его. Ударить так, чтобы он больше не смог подняться. Чтобы он не смог дотянуться до моего мальчика. Ты единственный, кто может это сделать.
Северьян медленно оборачивается.
Он смотрит на меня долго, цепко, изучая каждую черту моего лица. Всматривается в тени под моими глазами, в мою строгую черную одежду, в напряженный излом губ.
Он молчит так долго, что я начинаю слышать, как пульсирует кровь в моих висках.
Затем он вынимает руки из карманов и подходит ко мне. Останавливается на расстоянии вытянутой руки. Его взгляд опускается к уровню моей груди, затем снова поднимается к глазам.
— Знаешь, почему я так и не женился, Валя? — спрашивает он неожиданно.
Его голос звучит тихо, ровно, пугающе спокойно.
Я замираю. Внутренности стягиваются льдом.
Северьян поднимает руку и медленно, кончиками пальцев прикасается к своей груди, туда, где под рубашкой бьется сердце.
— Потому что здесь всё выжжено дотла, — говорит он, и в его глазах нет ни капли жалости к себе, только констатация факта. — Ты не просто сломала мне жизнь тогда на суде. Ты убила во мне способность кому-то верить. Впускать кого-то в свою жизнь. Рядом со мной никого нет. И не будет. Это твоя заслуга, Валя. Я не могу никого полюбить.
Он замолкает. Смотрит мне в глаза и произносит.