— Но тогда попрощайся с сыном.
Валя останавливается как вкопанная.
Ее плечи вздрагивают, словно я с размаху вогнал ей нож между лопаток.
Она медленно, очень медленно оборачивается.
Весь ее боевой запал рассыпаются в прах за долю секунды. На лице проступает страх.
Я довольно потираю руки.
Ты думала, что я не знаю твою главную уязвимость?
Совсем за идиота меня держишь?
— Что ты сказал? — одними губами, беззвучно шепчет она.
Я делаю неторопливый и уверенный шаг к ней.
— Ты меня слышала, — я склоняю голову набок, наслаждаясь тем, как краска стремительно покидает ее лицо, оставляя только серый мел. — Ты не увидишь Богдана. Никогда.
— Ты не посмеешь, — ее голос срывается, в нем появляются панические, высокие ноты. — Он мой сын! Суд оставит его со мной!
Я смеюсь. Коротко, искренне, и очень презрительно.
— Суд? Ты правда такая наивная дура? Посмотри на себя, Валя. Кто ты? Безработная домохозяйка без копейки за душой, без собственного жилья, без связей и работы. И кто я? У меня лучшие адвокаты в городе. У меня нужные судьи из рук едят. Я размажу тебя по стенке в первом же заседании. Я докажу, что ты психически нестабильна. Что у тебя нет условий для содержания ребенка. Я найму таких свидетелей, которые под присягой подтвердят, что ты опасна для мальчика.
Подхожу к ней вплотную.
Жена тяжело дышит, ее грудная клетка судорожно вздымается. Глаза широко распахнуты, в них плещется страх. Тот самый липкий страх, который мне сейчас так нужен.
— Богдан останется со мной, — рычу я, глядя прямо в ее расширенные, темные зрачки. — А ты пойдешь на улицу с одним чемоданом. И будешь видеть его только на фотографиях, если я вообще позволю тебе их смотреть. Так что выбирай, дорогая. Либо ты завтра с улыбкой подписываешь все бумаги в кабинете моего нотариуса, либо ты прямо сейчас собираешь свои манатки, уходишь из этого дома и навсегда забываешь, как зовут твоего ребенка.
Обида жжет горло едкой кислотой.
Я стою у барной стойки, вцепившись побелевшими пальцами в тонкую ножку бокала, и смотрю на пустой дверной проем.
«Пошла вон».
Он сказал мне это так, словно я — назойливая муха. Словно я пустое место.
В груди колотится бешеное, злое сердце.
Всего полчаса назад он вжимал меня в стену, шептал, что я ему нужна, что осталось потерпеть совсем немного. А теперь рычит при всех, защищая свою истеричную, бледную моль.
Ну уж нет, Макс. Я не позволю вытирать о себя ноги.
С глухим стуком опускаю недопитый бокал на стойку. Огибаю стайку смеющихся жен его партнеров, втягиваю живот и решительно иду в дом.
Музыка и гул голосов остаются за спиной, приглушенные толстым стеклом террасных дверей.