Я тоже ничего не сказал.
Лана быстро вошла, подошла к столу и поставила поднос на край. Делала она это торопливо, почти бесшумно, словно боялась задержаться дольше необходимого.
При этом что-то тихо бормотала себе под нос.
Я разобрал только отдельные слова о просьбе Марины Евгеньевны.
Она явно старалась убедить меня и себя, что пришла не по собственной инициативе.
Мне не хотелось её слушать.
Ещё меньше хотелось смотреть ей в глаза.
Я знал, что увижу там жалость.
Я не могла перестать думать об Александре.
Перед глазами снова и снова появлялся его силуэт в гостиной. Неровная походка, осторожные движения, напряжённая рука, которой он придерживался за мебель. Он хромал, морщился от боли и всё равно пытался выглядеть так, будто ничего особенного не происходит.
Но я видела.
Слышала, как он рычал в кабинете, когда думал, что его никто не слышит. В этот момент он напоминал раненого зверя — сильного, опасного и загнанного в угол собственной болью.
Ему было плохо.
Очень плохо.
И он изо всех сил старался этого не показывать.
Я вышла из кабинета и тихо спустилась на кухню. Марина Евгеньевна стояла у раковины и убирала посуду. Я остановилась в дверях, не решаясь сразу заговорить.
— Марина Евгеньевна…
Она обернулась.
— Что случилось?
Я вошла и села за стол.
— С Александром всё будет хорошо?
Марина Евгеньевна некоторое время смотрела на меня, словно решала, насколько подробно может ответить.
— У Александра Борисовича старая травма, — сказала она наконец. — Иногда она напоминает о себе.
Я ждала продолжения, но его не последовало.
Марина Евгеньевна не выглядела человеком, который собирается обсуждать своего начальника. В её ответе не было ни сплетни, ни лишней жалости. Только спокойный факт.
Я опустила глаза.
— А врач ему нужен?
— Врач никому не помешает.
Но и это она произнесла без подробностей.
Я поняла, что больше ничего не узнаю, и не стала задавать вопросы.
Марина Евгеньевна налила мне чаю. Я обхватила кружку ладонями и долго смотрела на пар, поднимающийся над напитком.
Александр не специально на меня сорвался.
Я знала это.
Он был раздражён не мной. Ему было больно, а когда человеку больно, он может сказать что-то резче, чем собирался. Особенно если привык справляться со всем самостоятельно и не хочет, чтобы его видели слабым.
Я слишком хорошо понимала такое желание.
Когда-то мне тоже не хотелось, чтобы кто-то замечал, как сильно я боюсь. Я старалась молчать, не плакать, не просить и не показывать, что мне нужна помощь.
Только Александр делал это иначе.
Он не прятался за тишиной.
Он становился резким, собранным и злым, будто мог оттолкнуть боль одним усилием воли.