Кто заставил её смотреть на мир так, словно от каждого человека нужно ждать скрытого требования.
Досье, которое прислал мне друг, давало ответы только на самые простые вопросы.
Лана родилась в небольшом провинциальном городе. Об отце не сохранилось никаких достоверных сведений. Мать умерла от онкологического заболевания, когда девочке было три года.
После этого Лана оказалась в приюте.
Само учреждение финансировалось настолько плохо, что многое становилось понятным без дополнительных объяснений. Недостаток еды, старые вещи, постоянная экономия и отношение к детям как к расходному материалу могли объяснить её странную тревогу рядом с полным столом.
Она ела так, будто тарелку могли забрать в любую секунду.
Сначала я пытался убедить себя, что это всего лишь привычка. Позже понял: привычки тоже откуда-то берутся.
Несколько раз появлялись возможные усыновители. Но каждый раз выбирали другого ребёнка.
Лана оставалась.
Снова и снова.
Она росла среди детей, которых забирали в семьи. Наблюдала, как меняются лица в комнатах, как появляются новые воспитанники и исчезают те, к кому она успевала привязаться. С каждым годом вероятность того, что за ней приедут, становилась всё меньше.
В итоге она достигла совершеннолетия в том же приюте.
Государственная программа предусматривала предоставление жилья, но с документами обнаружился полный хаос. В одном месте значилось, что Лана якобы отказалась от квартиры. В другом говорилось о длинной очереди на получение квартиры. В третьем мелькала информация о предоставленном жилье, которое позднее снесли вместе с домом.
В этом году синоптики обещали тёплую зиму.
Снег не спешил появляться, а начало декабря встретило город затяжными дождями. Небо с утра до вечера оставалось тяжёлым, серым и низким. Вода стекала по окнам длинными дорожками, капли барабанили по подоконникам, а мокрый асфальт отражал редкие огни машин.
Для большинства людей это была просто неприятная погода.
Для меня — напоминание о старой травме.
Поясница начала ныть ещё утром. Сначала я не придал боли значения. Привык не обращать внимания на подобные вещи, пока они не становились действительно серьёзными.
Но к вечеру стало хуже.
Каждое движение отдавало в спину тупой, тянущей болью. Приходилось осторожнее поворачиваться, медленнее вставать и сильнее опираться на трость, которую я терпеть не мог использовать даже дома.
Я хромал.
Это раздражало больше всего.
Не сама боль, к которой можно было привыкнуть, а беспомощность, которую она за собой тянула. Организм вдруг начинал диктовать мне, как двигаться, когда останавливаться и сколько времени тратить на обычный подъём по лестнице.