Жест был настолько очевидным, что я сначала решил: мне показалось.
Она прикрыла тарелку ладонью.
Будто я сейчас заберу остатки.
Внутри поднялось раздражение. Тупое, тяжёлое, неуместное.
Не на неё — скорее на ситуацию. На её страх. На людей, которые довели её до такого состояния. На себя за то, что я вообще оказался вовлечён.
— Ешь, — сказал я.
Лана дёрнула плечом.
Отодвинулся, освобождая ей пространство, и посмотрел на окно.
На улице всё ещё шёл снег с дождём. Мимо кафе проезжали машины, оставляя за собой веера грязной воды. На парковке стоял мой внедорожник. Роман находился внутри, вероятно, уже несколько раз проверил телефон и написал кому-нибудь из охраны.
В машине было тепло, но Лана всё равно дрожала.
Она сидела на заднем сиденье, прижавшись плечом к двери. Настолько сильно, будто хотела стать незаметной, раствориться в тёмном стекле и исчезнуть из моего поля зрения.
Между нами оставалось не больше метра, но девушка держалась так, словно это расстояние могло её защитить.
На ней был мой шарф. Лана обмотала его вокруг шеи слишком плотно, спрятав подбородок в тёмную ткань. Руки она не убрала — продолжала сжимать края шарфа, будто боялась, что его заберут.
Я смотрел на это несколько секунд, потом перевёл взгляд на дорогу.
— Александр Борисович, — негромко сказал Роман, — температуру прибавить?
— Да. Посильнее.
Роман кивнул и повернул регулятор печки.
Из вентиляционных отверстий пошёл горячий воздух. Лана едва заметно вздрогнула, но не отодвинулась ещё дальше. Видимо, дальше было уже некуда.
Она больше не спорила.
Не спрашивала, куда мы едем. Не говорила, что передумала. Не требовала остановить машину. Просто сидела, опустив глаза, и смотрела куда-то под ноги.
На собственные промокшие ботинки.
В окно она не смотрела. На меня — тоже.
Её молчание было не спокойствием. Скорее временным отказом от сопротивления. Так ведут себя люди, у которых закончились силы спорить, но не появилось доверия.
Я знал это состояние.
Когда организм выбирает не борьбу и не бегство, а оцепенение. Человек остаётся в сознании, слышит всё вокруг, но почти не реагирует. Не потому, что согласен. Потому что любое действие кажется слишком тяжёлым.
Я не был уверен, что Лана вообще понимала, куда мы едем.
И всё же не остановил машину.
Разговоры сейчас были бесполезны. Любой вопрос заставил бы её снова напрячься, искать выход, оценивать, можно ли открыть дверь на ходу или выбежать на ближайшем перекрёстке.
Поэтому я молчал.
Роман тоже.
Автомобиль погрузился в тяжёлую тишину, нарушаемую только шумом дворников и шелестом шин по мокрой дороге.