Не спросила, сколько здесь комнат, кто ещё живёт в квартире и почему я вообще решил привести её к себе.
Молчание между нами уже стало привычным. Тяжёлым, но понятным.
Лифт поднялся быстро.
Когда двери открылись, перед нами оказался короткий коридор с панорамным окном. За стеклом виднелись огни города и тёмное небо, в котором мокрый снег превращался в белые размазанные полосы.
Лана остановилась.
Я обернулся.
— Идём.
Она сделала шаг.
Дверь квартиры открылась ещё до того, как я успел достать ключ. Марина Евгеньевна всегда слышала лифт и заранее подходила к входу.
— Александр Борисович, вы…
Она начала приветствие привычным спокойным тоном, но оборвала себя, когда из-за моего плеча показалась Лана.
Марина Евгеньевна едва заметно ойкнула.
Не от отвращения. Скорее от неожиданности.
Лана была мокрой, бледной и слишком худой. Куртка висела на ней тяжёлым промокшим слоем, волосы прилипли к лицу, ботинки оставляли на светлом полу грязные следы.
— Добрый вечер, — быстро сказала Марина Евгеньевна, обращаясь уже к девушке. — Не стойте на пороге. Проходите.
Лана замерла.
Я видел, как она посмотрела на пол, потом на Марину Евгеньевну, затем на меня. Словно пыталась понять, что от неё требуется.
Я не знала, сколько времени просидела на остановке.
Сначала ещё пыталась считать.
Пять минут. Десять. Пятнадцать. Потом перестала. Время расползлось, превратилось в холод, мокрую одежду и тупую боль в желудке.
Я сидела, сжавшись, на металлической скамейке. Колени прижаты к груди, ладони спрятаны в рукава. Снег с дождём бил по капюшону, стекал за воротник и забирался под одежду. Куртка давно промокла насквозь, но я уже почти не чувствовала холода.
Наверное, это было даже хорошо.
Пока тело мёрзло, оно хотя бы не успевало думать обо всём остальном.
За последние два дня я ела всего несколько раз. Точнее, не ела, а подбирала остатки в кафе после закрытия. Кусок булочки, которую не забрал посетитель. Несколько холодных картофелин. Половину сэндвича без начинки.
Я старалась делать это так, чтобы никто не видел.
Хотя, если честно, уже не имело значения.
Когда желудок сводило от голода, стыд становился чем-то очень далёким. Почти ненастоящим.
Всё началось с работы.
Я устроилась официанткой в небольшое кафе на окраине города. Неофициально, конечно. Документы у меня были, но медицинскую книжку я сделать не могла.
Не потому, что не хотела.
Я не могла заставить себя войти в больницу.
Стоило увидеть белые стены, услышать запах лекарств или металлический звон инструментов, и внутри всё сжималось. Сердце начинало биться так, будто я вот-вот умру. Ладони становились ледяными, в ушах шумело, а ноги переставали слушаться.