Лана снова замолчала.
— Я объясню каждое действие, — мягко сказала врач. — Если станет страшно, вы скажете, и мы остановимся.
Раздался тихий щелчок тонометра.
Я отвернулся от двери и прошёл к окну. Город подо мной светился десятками окон, и в каждом из них люди жили обычной жизнью. Ужинали, спорили, смотрели телевизор, укладывали детей спать.
А в моей гостевой комнате девушка боялась, что её признают ненормальной, если она не сможет спокойно пережить врачебный осмотр.
Я провёл ладонью по лицу.
Самое разумное было вызвать скорую и передать всё специалистам. Но Лана бы сбежала. Или закрылась окончательно. Возможно, тогда уже не позволила бы помочь себе вовсе.
Поэтому я стоял и ждал.
Это было непривычно.
Я привык присутствовать на переговорах, где любое слово могло изменить ситуацию. Привык видеть собеседника, оценивать его реакцию, замечать, когда он врёт или собирается отступить.
А здесь мне оставалось только слушать тишину.
— У вас часто темнеет в глазах? — спросила врач.
— Иногда.
— При резком подъёме?
— Да.
— Бывают обмороки?
Пауза.
— Иногда.
— Боли где-нибудь есть?
Лана ответила не сразу.
— Иногда.
— Где именно?
Ответа я не расслышал.
Затем наступила более длинная тишина.
Я уже собирался постучать, когда Виктория Сергеевна сказала:
— Я не буду осматривать это место без вашего разрешения. Вы можете просто рассказать.
Оставив Лану одну, я направился в кабинет.
Но работать не смог.
Сел за стол, открыл ноутбук, просмотрел первое письмо и через несколько секунд понял, что не запомнил ни слова. Перед глазами стояла не таблица с отчётами, а бледное лицо девушки, её тонкие запястья и взгляд, в котором любое действие превращалось в угрозу.
Я закрыл письмо.
Попытался сосредоточиться на следующем.
Результат оказался тем же.
Мысли возвращались к ней.
К её внешнему виду. К мокрой одежде, слишком большой на худом теле. К тому, как она прятала руки, вздрагивала от резких движений и постоянно ждала, что за предложенной помощью последует требование.
Истощение.
Старые травмы.
Страх перед врачами.
Страх перед мужчинами.
Отсутствие документов, денег, телефона и жилья.
Я снова прокрутил в голове нашу встречу на остановке.
Она выглядела не просто замёрзшей. Скорее человеком, который давно перестал ждать, что кто-нибудь протянет руку. Человеком, для которого любая помощь была ловушкой с отсроченным сроком.
Можно было предположить, что она сбежала от кого-то.
Из дома. От мужчины. От людей, которые держали её рядом с собой не совсем добровольно.
Но тогда почему она так цеплялась за свой рюкзак? Почему не пыталась никому позвонить? Почему не назвала сразу настоящее имя?