— Как он? — спрашиваю я прямо через все помещение.
Эльф останавливается.
— Уснул.
— Лекарь был?
— Был.
— И?
Ну? Мне из тебя каждое слово вытягивать, или ты наконец сам сообразишь нормально ответить? Бесишь меня.
— Сказал, от жары. И есть надо.
Ничего себе. За такие откровения я тоже могла бы брать деньги. Чем лекарь хуже? Тряпочку на лоб и «кормите почаще». Сколько деньжищ бы заработала! Немерено!
— Его оставят в покое?
— На сегодня.
Я выхожу в коридор. Пол здесь натёрт, и мои домашние туфли скользят по нему с едва слышным шорохом. Где-то в глубине дома часы бьют половину. Звук глухой, будто из-под воды.
— Барон обещал отдельную комнату для больных.
— Да, госпожа.
Ни радости, ни удивления. Просто ответ. Как будто я сказала, что завтра будет снова вторник.
— Вы мне не верите? — встала в пол оборота, уставившись на него.
— Почему же.
Вот терпеть не могу это «почему же». Особенно когда оно означает ровно обратное.
— Если завтра его снова выгонят в поле, скажите мне.
Саэр смотрит на поднос. Кувшин на нём чуть покачивается, и вода тихо плещет о жестяной край.
— Я работаю у дальнего края. Сюда нас не зовут. Сегодня было исключение.
— Значит, передайте через Митча. И если узнаю, что этот мальчишка не передал мне — выпорю его лично, чтоб знал как слушаться.
Он наконец поднимает глаза. Светлые. Все ж таки серые. В коридоре они кажутся почти прозрачными.
— Ему двенадцать.
Я открываю рот. И закрываю. Потому что понимаю не сразу, но всё-таки понимаю. Мне передадут. Я возмущусь. Бреннер снимет шляпу. А потом Митч останется с ним. Один. В поле. С человеком, который умеет улыбаться так, что хочется вымыть руки.
— Хорошо, — говорю я. — Не через Митча.
Саэр чуть склоняет голову и собирается идти.
— Погодите.
Он останавливается.
— Эти ссадины. У вас на руках. Это здесь?
Пальцы крепче обхватывают край подноса. Побелевшие костяшки, короткие тёмные ресницы, упрямая линия рта. Он не хочет отвечать. И всё же отвечает:
— На работе.
— Я могу попросить у лекаря мазь и…
— Не надо.
— Это не одолжение, за которое с вас потом вычтут! — поспешила его уверить.
Сказала — и сама слышу, как мерзко получилось. Как будто я всё равно считаю его тем, кому можно подать милостыню и потом записать это в расходную книгу.
Саэр медленно смотрит мне в лицо.
— Я знаю, госпожа.
— Вы всё знаете? — не удержалась от язвительности снова. Вот вроде взрослый, все понимает, а ведет себя как? Раздражает же просто. Хорош так собой, вроде и послушный, а вроде и упертый как баран. Стоп. Сама говорю, что они ничем не хуже нас, и сама же себе сейчас противоречу, и его чуть ли не с собакой сравниваю.