— Дед… — повторил Мишка, ссутулившись.
— Давно уже дед, — закивал тот, — и прадед не единожды, и прапрадед… Говорю же, зажился!
— А я, Мишенька, — взгляд старика стал суровым и отчасти даже… хищным⁈ — с бриттами ещё за Крымскую не рассчитался.
Он молодеческим движением поправил свой старинный ополченческий картуз и встал во фрунт.
— Так што принимай мою присягу, господин офицер!
— Хорошо, — выдохнул брат, разом постарев на несколько лет, — приму.
— И винтовку штоб! — как-то по детски сказал старик.
— И винтовку, — согласился безропотно Мишка.
— Тогда, Мишенька, — засуетился он, — раз уж так всё… ты бы простил дядьку, а?
Вздох… тяжёлое молчание, и кивок.
— Ага, — обрадовался старик, — Филипп, — сбегай за дядькой, ладушки?
Утерев напоследок нос о живот деда, мальчишка припустил со всех ног, и мы с Санькой, переглянувшись, отошли. Это уже… интимно.
Со стороны только наблюдали, как Мишка говорит о чём-то с вышедшей из-за повозок роднёй, как они поочерёдно кланяются друг другу в пояс, снова говорят и снова кланяются.
— Всё, — выдохнул Санька облегчённо, — похристосовались! Ажно гора с плеч!
— Угу, — Мишка хоть и не говорил почти о родне, но видно — тяготился, когда всплывало. А теперь — шалишь! Какая ни есть, а своя. Всё легче!
— И никаких мине учебников! — погрозила Песса Израилевна доче, наряжаясь за водой, — От такой твоей учёбы чуть у мине мозговая горячка не приключалась, так што тебе и вовсе ша!
— Хорошо, — послушно согласилась Фирочка, заметно отживевшая, и не напоминающая больше красивую упокойницу, — до самой весны отдыхать стану.
— Доча! — всплеснув руками, мать села на кровать, чуть не промахнувшись мимо, — Ну до этой весны всего ничего, а ты опять и снова? Зачем? И так уже умница-разумница, четыре класса мариинской с отличием, так этим не каждая барышня из хорошей семьи похвастаться может!
— Или ты… — взгляд Пессы Израилевны наполнился подозрениями, и окончание предложения она выдохнула с ужасом, — в курсистки пойти хотишь? Или вовсе — в науку⁈ Ты таки думаешь за своё и наше будущее⁈ Егор приедет, а ты совсем зелёная, шо аж синяя, и вся такая некрасивая, как… как Рахиль, только ещё и с опрыщавевшим цветом лица!
Она начало нервно обмахиваться платком от переживаний и жары, потому как в комнатах натоплено не жалеючи, а на улице уже весна, несмотря на зиму. Оделась же Песса Израилевна не по погоде, а похвастать, и потому немножечко сильно жарко.
Услышав звонкий смех дочи, она несколько подуспокоилась и догадалась расстегнуть верхние пуговицы.
— До прозелени больше не буду, — со смешинками в глаза уверила девочка мамеле, от такого ответа разволновавшуюся ещё больше.