Оплата — более чем щедрая по здешним меркам, и он очень сочувствует массам, но вот никак…
— Масса, это не из физики? — озадачился гулким басом Самуил, дёргая просвещённого Саньку за рукав и делая умильное лицо, што для человека постороннего смотрелось гримасой маньяка. Брат начал объяснять, а я — торговаться с чернокожим, мучительно пытаясь подобрать наиболее простые, но одновременно — красочные слова.
… сдался он на пяти франках, отчего бережливый Мишка озверел. При этом на повозке разместился только наш багаж, нам же пришлось идти пешком, потея и раздражаясь. Даже голова по сторонам толком не вертится, хотя казалось бы — Африка!
Не успели мы толком вспотеть, как к нашему возчику побежал вовсе уж голодранистый собрат, залопотав што-то очень быстро на португальском, опасливо косясь в нашу сторону.
— Масса, — вспотел извозчик, пуча и без того большие, на диво выразительные коровьи глаза, — поезд… ту-ту! А потом долго-долго нет!
— Бегом! — делаю свирепое лицо и одновременно показываю нашему извозчику свежеотчеканенного петуха[ii], и мы побежали. Подхватывая плохо закреплённую поклажу и закидывая её обратно, мы понеслись пыхтящей, отдувающейся и ругающейся толпой.
Поезд уже начал трогаться, когда мы подоспели. Ругаясь отчаянно, закинули вещи в вагоны не без помощи других пассажиров, запрыгнули сами, расплатились с извозчиком, и только потом в головах — а чего спешили-то⁉
— А вдруг, — неуверенно озвучил Санька всехние мысли, пока я расплачивался с проводником, а близнецы тщетно пытались найти место для багажа и нас в переполненном вагоне третьего класса, — блокада?
На том и сошлись. Предусмотрительные, значица, а не так… дурики. Мы ж с Москвы и чуть-чуть — с Одессы! А тут два негра… нет, точно — предусмотрительные!
[i] Марраны — крещёные евреи в Испании и Португалии.
[ii]Петух, иногда Марианна — название золотыхмонет Франции достоинством 20 (наполеондор) и 10 (полунаполеондор) франков. Монеты этого типа чеканились с 1898 по 1914 год.
Двенадцатая глава
Атмосфера в вагоне накуренная, душная — несмотря на настежь открытые окна, и очень дружелюбная, хотя дружелюбие это и «с душком». Интернациональная публика пьёт, ест, поёт, разговаривает, спит и играет в карты. Обид, несмотря на тесноту и связанные с этим неудобства, никаких, ну или по крайней мере — не показывают.
То и дело по вагону проплывает очередная бутылка с аляповатой этикеткой, и желающие делают символический глоток. Иногда и не символический, за этим никто не смотрит.
Любители приложиться к халявному пойлу часто переоценивают свои силы, и вон один — лежит в захарканном проходе кверху брюхом в потёртом грязном сюртуке, застёгнутом на все пуговицы, похрапывает, обдавая окружающих перегаром и время от времени оглушительно пуская газы. Пердёж его каждый раз вызывает взрыв ругательств и веселья, и картёжники, играющие на его животе, начинают ругаться на разных языках, кидая потёртые карты на мерно вздымающийся живот.