Все началось с того, что я однажды продемонстрировал Тимофею какие-то немыслимые познания в средиземноморской кухне. Он бедненький даже дар речи потерял. Я же, когда осознал происшедшее, был близок к потери сознания. Я никогда не интересовался подобным и никогда ничего на эту тему не читал, не смотрел и не слушал.

В Забайкалье это стало со мной происходить регулярно. Я вдруг вспоминал совершенно не знакомое мне или, например, уверенно рисовал различные карты, например низовий Ангары и её притоки.

Когда мы проходили маньчжурский Айгунь ларчик внезапно открылся и очень просто. Я стоял на мостике и напряженно всматривался в открывающуюся картину на правом берегу Амура.

Закрыв на мгновение глаза я вдруг явственно увидел карту нижнего течения Амура и это была не просто карта, я до боли знакомая Яндекс-карта.

Тут же я, как бы со стороны, увидел самого себя за рулем своей фуры, и своего напарника, которого я иногда брал в очень дальние рейсы, который любил совмещает приятное с полезным. Он бывало частенько, отдыхая в спальнике, на своем смартфоне смотрел различные кулинарные шоу и я по неволе их слушал, совершенно не вникая в услышанное.

И в этот же момент мне стало понятно, что я теперь легко вспоминаю всё, что когда-нибудь слышал, видел и тем более читал. Даже если это был мимолетный взгляд на картинку или текст. Иногда правда надо немного напрягать память, а иногда картина воспоминаний или какое-либо знание не четкое, а как бы в общих чертах, без подробностей.

Я сразу же спустился в свою каюту и нарисовал достаточно подробную карту Амура, а самое главное обозначил на ней примерные расстояния.

Выше Софийской на Амуре на утесах уже были выставлены два поста: один в десяти верстах, а другой примерно в двадцати пяти.

Как эти утесы назвали и назвали ли вообще, обитатели Софийской я не знаю. Поэтому на своей карте я обозначаю их знакомыми мне названиями. Тот, что в десяти верстах, Калиновский, второй Больбинский.

Дозорные на Больбинском посту увидели нас издалека и в качестве приветствия открыли беспорядочную стрельбу, а мы ответили выстрелом из носового орудия.

Когда мы начали подходить к утесу, навстречу от берега направилась двухвесельная шлюпка.

Я повернулся к капитану Торсону и приказал:

— Распорядитесь остановиться и бросить якоря.

Лицо стремительно поднявшегося на борт рослого плечистого казака мне было очень знакомо. Радостно и широко улыбаясь он козырнув, начал было докладывать:

— Ваша светлость, Алексей Андреевич… — больше казак ничего не успел сказать.

Переполненный эмоциями, я схватил его, обнял что было сил и трижды расцеловал.