Сдавлено застонав, Джексон вдруг отстраняется от меня и от такой резкой потери контакта, недовольно хнычу. Он сделал этот лишь для того, чтобы, сев, перевернуть меня на спину. Я вижу его силуэт, стоящий надо мной на коленях. Его большие плечи, голову, узкое туловище и большие руки. Хочу, чтобы он держал меня в этих руках, прикасался ко мне ими, стирал все невзгоды и плохие мысли. Стирал страх, вгоняя в мое тело желание полноценно жить.

— Чего ты хочешь, Миша? — спрашивает он.

— Я… не знаю.

— Ты не можешь тереться об меня своей сладкой задницей и не знать, чего хочешь, — практически рычит он. — Попроси меня трахнуть тебя — и я трахну. Попроси вылизать тебя — и я сделаю это так хорошо, что ты забудешь собственное имя. Попроси гладить тебя — и я буду делать это со всем трепетом, лаской и преданностью. Просто скажи мне, чего ты хочешь. Если не скажешь, боюсь, я решу за тебя и выберу самый желанный для себя вариант.

Я сглатываю ком возбуждения. Мне так хочется, чтобы дали свет, чтобы я могла включить настольную лампу и посмотреть, как выглядит сейчас его прекрасное лицо.

Чего же мне хочется? Всего и сразу, и ничего одновременно. Это ужасное чувство.

— Я тебя понял, — не дождавшись ответа, произносит Оуэн. — Не жалуйся потом. Я давал тебе выбор.

Этот Оуэн отличается от того, который был, когда мы смотрели шоу. Он более развязный, наглый и дерзкий. Я его таким еще не видела. Даже когда мы были в озере, или когда он, пьяный, нависал надо мной, это все еще оставался контролирующий себя Оуэн. А сейчас я не чувствую в нем контроля, и какой-то больной части меня это даже нравится. Нравится то, какое впечатление я произвожу на него, что это именно я заставляю его чувствовать это. Он не увидит этого в темноте, но я все равно улыбаюсь, широко и искренне.

Взяв меня под колени, мужчина медленным, я бы даже сказала мучительным движением разводит их в стороны, садясь на пятки между ними. Он не спешит убрать руки, вместо этого его пальцы нежно проходит под изгибом в колене, вызывая дрожь, поднимаясь выше до самого края боксеров. Слегка проникнув под них, поглаживает разгоряченную, наэлектризованную кожу. В тишине слышится лишь наше тяжелое дыхание.

Боюсь даже пискнуть, зависнув в ожидании, что он собирается делать дальше. Его прикосновения сравнимы с чаем, в который добавляют мед и лимон. Больной сразу же чувствует себя лучше, сделав глоток. Вот и я такая же. Чем больше он ко мне прикасается, тем более здоровой я себя чувствую.

— Твоя кожа такая бархатистая, — говорит он низким, полным возбуждения голосом.