Я снова плачу. Как же мне ее не хватает, сердце разрывается от тоски, хочется выть волком. Нет ничего, что могло бы отвлечь меня, даже работа не спасает, хоть и попадаются пациенты с более тяжелым состоянием, чем мое. Сейчас я, как никогда прежде, понимаю, что значит боль. Господи, как много во мне боли. С тех пор, как дверь за Эми закрылась, ком в горле не пропадает.

Мне хочется вновь сесть с ней на этот диван, обнять ее и снова начать смотреть ее любимое шоу про постройку домов. Ощутить запах блинов, которые она так обожает печь, посмотреть на полки в ванной, ломящиеся от ее уходовых средств. Слишком пусто и одиноко. Я так сильно хочу ее рядом с собой.

Проходит два месяца, и я перехожу на кое-что новенькое. Обвинения самого себя. Ох, как сильно я себя виню. За безумие, которое привносил в ее жизнь, за страх, который сжирал меня изнутри, заставлял теряться и срываться на нее. Сейчас мне видно, какой прекрасный шанс все исправить я упустил.

Мы бы справились с моим бесплодием, Эми достаточно любила меня, чтобы мы нашли решение вместе. Я все сломал. Собственными руками. Сделал так, что быть со мной стало невыносимо, тащил и ее на дно вместе с собой, и все из-за собственной неуверенности.

Черт! Черт! Черт!

Слезы хлещут из глаз с новой силой. Я плачу так громко и сильно, закрыв лицо руками, что забываю собственное имя. У этого нет конца, чувствую, как потихоньку начинаю сдаваться. Смысл бороться полностью пропадает.

* * *

Я просыпаюсь в больнице, из моей руки торчит трубка от капельницы. Это случилось после рабочего дня, когда почти все врачи уже ушли по домам. Меня трясло от предвкушения, на столе уже лежала целая пачка декстрометорфана. Настолько поехала крыша, что даже не смог доехать до дома, закинув превышенную дозу в рот. Не знаю, в какой именно момент отключился, да это и неважно. Я даже не впал в долбаную кому, проснувшись в этой палате. Какой отстой.

Надо мной возвышается несколько лиц, что-то говорят, что-то проверяют, но я не сразу могу ответить. А потом, кажется, через целую вечность, все расходятся, и я остаюсь в угнетающей тишине. Но ненадолго, потому что еще через какое-то время в палату заходит мой начальник, главный врач нашей клинике.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он.

Не могу ответить ему, мое горло пересохло, а мозги словно засунули в камин, из-за чего они плавятся. Просто «плохо» было бы недостаточно, чтобы описать мое состояние. Внутри меня живого места не осталось, органы будто через мясорубку пропустили.

— Правильно делаешь, что не отвечаешь, — хмыкает он, присев на стул. — Думаю, если бы услышал сейчас твой голос, то отправил бы тебя на тот свет, как ты о том и мечтаешь. Позволь сказать свое мнение обо всем этом дерьме, в которое ты так яростно превращаешь свою жизнь. Твоя жена, бесспорно, была чудесной женщиной, до сих пор помню, как мило она улыбалась, когда приносила тебе ланч. И тем не менее, она ушла от тебя, Оуэн. Я не знаю всей той чуши, которая между вами была, но ты достаточно умный и молодой парень, чтобы понять, что жизнь продолжается. Нравится тебе это или нет.