Ворчать он ворчал, а чаю мне в кружку налил и пакет пододвинул.
— Ешь давай, — сказал Лузгин. — На голодный желудок такие цены не читаются.
Без двадцати час по витрине прошлись фары, под фонарём у дороги разворачивалась «Газель». Встала она боком, и на борту я прочёл одно крупное слово, «ВЫВОЗ», и телефон помельче. Хлопнула дверца, в стекло двери постучали. Я пошёл открывать, оставив Молоток на прилавке, а Лузгина над листами.
Стучала молодая женщина в рабочей куртке, с ключами на карабине у пояса. Тяжёлую сумку она внесла с мороза и опустила на прилавок так, что в витрине звякнуло стекло, а из сумки вынула чугунного коня.
Конь был сантиметров двадцать вместе с подставкой, голова вскинута, передняя нога поджата, стать самая каслинская. Только чернота у него была не каслинская, и под лампой он блестел, как новые калоши. И, конечно, над ним висела плашка:
Предмет: конь.
Свойства предмета
Что делает: машина, в которой он едет, заводится в любой мороз.
Зарок: ночевать в тепле. Оставишь на ночь в холодной машине — уснёт.
Вторая цена: 16 очков.
Я чуть не присвистнул. Да любой водитель, кому хоть раз приходилось уральским декабрём отогревать картер паяльной лампой, выложил бы за такого коня месячную зарплату не торгуясь. Лузгин плашку тоже видел и тихо крякнул в крышку от термоса.
А на коня женщина и не глядела. Всё её внимание забрали буквы над ним, потом полка с бирками в открытой подсобке и под конец Молоток у листов, и тут губы у неё сжались. Видно было, что буквы над вещами ей внове и что здесь их, оказывается, тоже читают.
— Сколько? — спросила она.
Не «что это за буквы» и не «откуда они у вас», а сразу — сколько. Ответить я не успел.
— Мне сказали, тут дороже, чем в скупке, — продолжила она. — Докажите.
Вот такое я люблю! Плашку она прочла, но про литьё и год на плашке ни слова, а что ещё я вижу над вещами, это уж моё личное дело. Верить мне на слово она не станет, и правильно. Доказывать я решил на самом коне, на клейме и краске, а их она проверит сама.
Ещё с ноября, с Эдиковой лошадки, я знал, что каслинский конь в родной краске стоит около тридцати пяти тысяч рублей. В том, что литьё старое и настоящее, сомнений у меня не было и без лупы. Я перевернул коня и поднёс подставку к лампе.
— Читайте, — предложил я.
Литые буквы и цифры на донце еле проступали, краски на них не пожалели, и глянец залил их почти вровень с чугуном. Женщина нагнулась к самой лампе.
— Касли, — разобрала она. — Тысяча девятьсот шестьдесят седьмой.
— Теперь плохая новость, — продолжил я. — Коня перекрасили. Родная каслинская краска матовая, чёрная, как сажа. А этого кто-то покрыл эмалью, да ещё по клейму. Видите, краска в буквах? Проведите ногтем.