Строка повисла над помостом сразу:
Вопрос задал: Гладких.
— Вопрос задан, — напомнила Надежда Аркадьевна, не поднимая головы от Книги. — Пока продавец не ответит по существу, молоток не упадёт.
Вопрос был новый, и хороший, на его месте я бы и сам такой задал. Что машинка считает честно, «Ладья» видела на оптовке своими глазами, туда Гладких и не бил. Он бил в одно слово на бирке и в дедову память. Если «Феликса» дали только посчитать, хозяин в листе записан неверно, как бы Пётр Ильич ни верил своим словам. Скажу «знаю» — совру, ведь когда Тамара Павловна писала бирку, меня рядом не было. Скажу «не знаю» — выйдет, что хозяина в лист я вписал наугад. Дед Грачёв сидел за нашим столом в шляпе, будто зашёл на минутку. Квитанция лежала у него во внутреннем кармане, застёгнутом на пуговицу, но доставать её было незачем.
— Скажу, что я видел сам, а что знаю со слов, — ответил я. — Сам я видел номер, штамп «Списано» и номер акта, вот они. Почерк на бирке похож на почерк Тамары Павловны, прежней хозяйки магазина. Её старые магазинные бирки я видел сам: их хранит в коробке из-под монпансье её дочь, нынешняя хозяйка. Экспертизы я не проводил, но дочь тоже узнала мамин почерк. А что Тамара Павловна, отдавая машинку, сказала «Тебе, Петя, считать нужнее», я знаю только со слов Петра Ильича.
— А вот что я видел сам, — продолжил я и положил ладонь на «Феликса», — и этого не покажет ни одна бумага. Пётр Ильич принёс машинку к нам в магазин при мне. Дочь Тамары Павловны узнала её сразу: «Наш „Феликс“… Я на нём после школы считать училась». Так и сказала: наш. Подалась к прилавку, а руки не протянула. Если машинку давали только посчитать, забрать её назад вправе одна она. Не забрала. Приняла у Петра Ильича на комиссию как его вещь. А со своей вещи комиссию не берут.
Строка вопроса над помостом погасла.
Дед Грачёв квитанцию так и не достал, только тронул поля шляпы, глядя на меня. А Гладких сел и расстегнул пиджак, будто в зале вдруг стало душно. Кирилл у него за плечом со своей вежливостью больше не лез.
— Сорокиной. Двести тысяч, — объявил я и ударил.
Сорокина оставила ящик на стуле и пошла к Книге у края помоста. Двести тысяч она отсчитала перед Хранительницей молча, бумажку за бумажкой. «Феликса» с кафедры я принёс ей сам и отдал в руки.
Передача состоялась. Провёл: Беляев. +490 очков.
Вторая цена на плашке «Феликса» была 340 очков. И такого шороха, как теперь, за ночь ещё не было. Скрипели стулья, за всеми столами шептали в ладонь. Что мои сделки дают больше плашки, зал видел весь месяц, только то была мелочь вроде ходиков. А тут три Больших лота подряд, за какие-то полчаса, и все больше чем на сотню выше второй цены. Такое сосчитает любой, кто умеет считать до трёх. Надежда Аркадьевна подняла глаза от Книги, и зал притих. Первый ряд и галерея молчали, как им и велено.