Зарок: попросят сыграть — играй, и даром. Откажешь или возьмёшь за игру плату — станет простой гармонью.
Вторая цена: 330 очков.
Зал притих так, что стало слышно, как гудит зелёная лампа над столом «Квадрата». Что Хранительница прошлой ночью при всей очереди у Книги сказала про этот лот, шёпотом разошлось по залу быстрее любого объявления.
Мухин ждать себя не заставил. Встал, поднялся к Книге у края помоста и положил перед Хранительницей пачку в банковской ленте.
— Плачу при зале! — объявил Мухин так, чтобы слышали и на галерее.
Кузя проводил пачку взглядом до самой Книги и коротко кивнул. Платили при нём, как уговорено.
И тогда у стола «Ладьи» поднялся Кирилл.
— Ведущий, просим продемонстрировать присутствующим функционал лота, — попросил он вежливо. — Сыграйте, пожалуйста.
На «функционале» у Кузи дёрнулось плечо. Это слово он уже слышал из-за своей двери.
— Для «Ладьи» — даром, — ответил я и надел ремень.
А ведь на этой гармони я за всю жизнь взял один аккорд, для пробы, у Кузи дома. Песню я учил на своей, с барахолки. Кнопки те же. Только гармонь чужая, обыгранная под Кузину руку.
Я растянул мехи и заиграл «Ой, мороз, мороз».
Шёл я по песне медленно, как по первому льду. Басы под левой рукой запаздывали, мехи ходили рывками, и первая фальшь вылезла уже на второй строке. Глаз на галерею я не поднимал, внимания мне и на одни пальцы еле хватало.
Зато с помоста мне было видно весь зал. Жека у стены распрямился и деловито ощупал поясницу. Кузя снял ладони с колен. У меня из ног ушла усталость, а на ногах я был с часу дня. И у Гладких за столом «Ладьи» вдруг разгладилось лицо. Значит, и у него что-то болело. Что — я не знал, но запомнил. На Кузиной кухне под мою гармошку с барахолки у всех как ныло, так и ныло. А здесь, под Кузину, не ныло ни у кого, хоть играл я ничуть не лучше. Боль снимала гармонь, а не руки.
Бас во втором куплете лёг мимо, на соседнюю кнопку. Эту самую фальшь Кузя несколько часов назад у меня и ловил, брал мой палец и вдавливал куда надо. Теперь он весь подался вперёд и набрал воздуху. Не со зла, просто на кухне он привык поправлять меня раньше, чем я успевал доиграть такт. Рука Сорокиной сжалась у него на локте, но рот ему она закрыть не могла.
Фальшь я и сам услышал. Бросать песню было нельзя, это я знал от Кузи, а зачастишь, чтобы проскочить, — смажешь весь куплет. Я вернулся на такт назад и, глядя на Кузю, взял этот такт заново, медленно, так, как он ставил мне пальцы.
Кузя выдохнул без звука и зашевелил губами, считая такт вместе со мной. Дальше пошло легче, и до конца песни я ни разу не остановился.