Обе вещи Аглаи ушли тем, кто дал больше всех, и обе своим. Метроном над рукой Лузгина показывал Вторую цену, четыре очка. А над рукой Мухина горел весь Именной курс, четырнадцать, и строка записала столько же. Вторая цена у кадки три очка, строка дала девять, втрое. Столько пишут только своему человеку. Мухина я позвал сам, а с кадкой повезло. Ниже верхней ставки я не отдал бы и своему, деньги-то Аглаины.
Кофемолку я вынул из полотенца, поставил на табурет и прочёл лист Ветрова целиком, благо он был короткий:
Кофемолка ручная.
Покупателя называю сам.
А плашку над помостом видели все:
Предмет: кофемолка.
Свойства предмета
Что делает: кофе из этой кофемолки меняет зарок одной вещи того, кто его выпил. С первым рассветом.
Зарок: молоть только для другого и даром.
Вторая цена: 150 очков.
Пальцы мои, привыкшие пробовать всякую вещь, которую я веду, сами легли на ручку. Но молоть по зароку можно только для другого, и пить пришлось бы ему.
— Кто выпьет кофе из этой кофемолки, у того с первым рассветом сменится зарок одной его вещи, — сказал я залу. — Какой вещи и какой зарок ляжет, не знает никто. Есть охотник на пробу?
Лузгин прикрыл ладонью стаканчик термоса, будто ему уже наливали, а Мухин прижал к животу метроном. Охотников не нашлось.
Кирилл весь лот не сводил глаз с моей правой руки. Лупу я на прошлых торгах проверил при всём зале, на варежке Ощепкова. Видно, и кофемолку Кирилл ждал увидеть в деле так же, даром. Когда рука ушла с ручки, он откинулся на лавке.
— Чья была? — спросил с краю Ощепков.
— Николая Шувалова, ныне, к сожалению, покойного, — ответил Ветров с порога.
— У кого брали? — спросил Лузгин.
— У его вдовы, летом, — ответил Ветров на весь зал. — Торговался я с ней неделю, раз уж зал спрашивает, и вспоминаю об этом без всякого удовольствия.
Зал в ноябре говорил о ветровской кофемолке чаще, чем о погоде, и «Ладья» уже приходила за ней, только впустую.
— Сто пятьдесят тысяч, — буркнул Ощепков.
— Пятьсот, — сказал Кирилл, не взглянув на него.
Стало так тихо, что я услышал, как у Лузгина в термосе плеснуло. Пятисот тысяч рублей здесь не звучало ни разу. Кирилл не набавлял. Он ставил цену отказу. Назови теперь Ветров кого-то другого, и полмиллиона останутся лежать на лавке «Ладьи» при всём зале. Я посмотрел на порог. Слово оставалось продавцу.
— Покупателем называю Шувалову Клавдию Семёновну, — произнёс Ветров. — Пятьсот.
— Тысяч? — переспросил Кирилл.
— Рублей, — ответил Ветров.
Никто не хмыкнул. Брал он её летом для отца, да отцу не довёз, это я знал ещё от вдовы. Ветров помолчал и добавил: