Аглая закрыла блокнот.
— Свели, — сказала она.
Её квартиры по уговору я посмотрел первым, три из трёх, как она и обещала, и всё, что нашлось в них с плашками, пошло на мои ночи.
— Завтра у меня квартира врачихи, — обернулась она в дверях, при ребятах, которые как раз волокли мимо неё диван. — Посмотрите первым?
— Посмотрю, — ответил я.
Аглая кивнула и пошла вниз впереди дивана, звеня ключами на карабине.
Ксения позвонила в начале второго. Я шёл от остановки к себе на Победы и доедал на ходу пирожок с капустой. Звонила она из диспетчерской, со своего пульта, посреди суточной смены, и у неё на столе всё время что-то пищало.
— По отрядному лоту, — начала Ксения без предисловий. — Наследник подписал, бумаги прислал из другого города. Вещь тяжёлая, к ночи двадцать пятого привезём на Ильича. Заносить будем вчетвером, не меньше.
— Я там с полуночи, — ответил я. — Место найдём.
Тут у неё зазвонил второй телефон, отрядный, и Ксения успела сказать только «Простите, поиск».
И пошли короткие гудки. Видно, опять кто-то ушёл из дому и не вернулся, и искать его этой ночью поедет её отряд.
Спал я с двух до десяти вечера, а ночь отсидел на Ильича.
Докторская квартира была на Уралмаше, в хрущёвке на четвёртом этаже. Аглаина «Газель» стояла у подъезда, водитель курил у кабины, а ребята таскали наверх пустые коробки и рулоны плёнки. Вниз никто ничего не нёс.
Белый халат висел в прихожей на вешалке, а на крючке у самой двери — жёсткая чёрная сумка с латунным замком. Сквозь кожу у замка светилась плашка, но строк отсюда было не разобрать. Такие сумки я помню с детства. С такой участковая приходила ко мне, когда я лежал со свинкой, и от сумки на всю квартиру пахло спиртом и морозом. Старший грузчик, бородатый, с коробкой на плече, обошёл сумку боком, чтобы не задеть.
— Это Беляеву, — предупредил он младшего, который шёл следом с плёнкой.
Аглая вышла из кухни с блокнотом.
— Здравствуйте, Беляев, — поздоровалась она первой и кивнула себе за спину. — Хозяйкин сын.
Сыну было за пятьдесят. Куртку он так и не снял, на поясе висела рулетка, а свежие карандашные цифры на дверном косяке говорили, что квартиру к сдаче он уже обмерил сам. Торопился он, похоже, не от жадности. Сидеть в материной квартире ему было тяжело, и чем скорее её освободят, тем скорее это кончится.
Шкаф в комнате был набит до потолка. Конфеты, которым срок вышел лет десять назад, в коробках с выгоревшими крышками, наливки с самодельными наклейками, полотенца, так и не вынутые из целлофана, вязаные носки, по паре перетянутые ниткой.
— А это сколько? — спросил младший, сняв с полки «Ассорти».