— Последнему, говоришь? Тридцать лет на раздаче стою, а такого не видала. Приду!
Позвал её я, мне её у витрины и называть.
— Пусть без двадцати двенадцать ждёт у Ларисиной витрины на Ильича, — сказал я.
* * *
В подвал мы спустились без двадцати три. Вещей на полках было под триста, шапки на болванках, пальто на плечиках, коробки, и на каждой вещи квитанция с номером на нитке. Искать хозяев всем трёмстам вещам до февраля и некому, и некогда, да и незачем. Живых мы поищем тем вещам, ради которых «Ладья» и дожидается февраля, а прочим хватит писем по старым адресам из журналов. Вещи с яркими плашками ушли к хозяевам ещё в ноябре, а с бледными остались.
Я пошёл вдоль полок и стал откладывать их на прилавок у лестницы. Цигейковую шубу в чехле, с вытертыми локтями, Валентина Петровна сперва проверила на метку, как ту шапку.
— Её не на подкладку сдавали, мездру никто не трогал, — объяснила она, застёгивая чехол. — Метить было негде.
В половине четвёртого в железную дверь позвонили. Валентина Петровна поднялась открывать. Сверху донеслось её «вчера тут никто не стоял» — в глазок она теперь глядела по-хозяйски. Пришла Ксения, выспавшаяся, в оранжевой куртке отряда.
Они спустились ко мне, и я продолжил с того места, где остановился. Одну вещь я снимал с полки не задумываясь, а соседнюю, с виду точно такую же, обходил, и со стороны это, наверное, смахивало на гадание. Ксения шла следом и молчала, а на десятой всё-таки спросила:
— Как вы их отбираете?
— Сами в руки просятся, — ответил я.
Правда, хоть и не вся. Переспрашивать Ксения не стала. Достала телефон и принялась снимать квитанции отложенных вещей и отсылать Ирине.
К пяти, когда окошки под потолком уже почернели, Ирина прислала Ксении фотографии выписок с припиской «Только вам. Снимки потом сотрите». По некоторым номерам фамилии у неё были ещё с ноября, сегодня она добрала остальные. Пусто вышло по одной квитанции, осени девяносто четвёртого, на драповое пальто из ремонта: в ответе Ирины стояло «журнал за этот год не сохранился». Журнала, значит, нет, а пальто вот оно, и на полку я его возвращать не стал.
Первой полной строкой из новых шла шуба. В ней стояли фамилия, имя, отчество и адрес на Уралмаше — из журнала восемьдесят седьмого года, который Ирина подняла сегодня. Плашка над шубой с ноября ничуть не налилась, всё та же бледная и неполная, а главную её строку я помнил наизусть:
Что делает: кто в ней задремлет в автобусе, тот проснётся на своей остановке.
Вслух я её читать не стал: пришлось бы объяснять Ксении, откуда оценщик это знает.