— Ну хоть сковорода, — проворчала Лариса и вышла к такси первой.
Я погасил свет и запер дверь на два оборота. Сели мы сзади. Присматривать так присматривать, рассудил я и поставил рюкзак Ларисе на колени, а она обхватила его обеими руками, как сумку с выручкой.
— Шеф, по ямам потише, — попросила она таксиста. — У меня тут мамина техника.
* * *
Оптовка начиналась со шлагбаума и запаха солярки. Фонари светили жёлто и мутно, пар валил изо всех ртов и изо всех выхлопных труб разом. Гудели рефрижераторы, снег визжал под колёсами тележек, кто-то под навесом рубил на колоде мясо. Было без десяти шесть и минус четырнадцать, а светать начнёт не раньше восьми.
Фермерские машины выстроились вдоль забора с распахнутыми багажниками, и третьей стояла белая машина Сорокиной. Сама она в пуховике топталась у багажника среди своих ящиков, а Кирилл в верблюжьем пальто, конечно, был тут как тут, с коробкой в руках. Шапки он не носил, и уши у него были малиновые.
— Доброе утро, Максим. — Кирилл мне ни капли не удивился. — Я рассчитывал, что она вам позвонит.
— Правильно рассчитывали, — ответил я. — Я её об этом и просил.
Удивился Кирилл, только когда разглядел у меня за плечом Ларису, тут брови у него и поползли вверх.
— Лариса Геннадьевна, — поздоровался он. — Вас я не ожидал.
— Я не к вам, — отрезала Лариса. — Хочу посмотреть, как мамина машинка считает.
И огляделась так же, как оглядывает магазин после выходных, проверяя, всё ли на месте и не стоит ли где лишнего.
— Садитесь все в машину, чего мёрзнуть. — Сорокина захлопнула багажник и распахнула водительскую дверь. — Я тут с половины пятого, ног не чую.
Она села за руль, я на место пассажира, сдвинув её термос на край сиденья. Назад Кирилл забрался без уговоров, и с такими ушами его можно было понять. Лариса оказалась у него в соседках и отодвинулась к своей дверце так далеко, как только позволяла машина. Печка гудела, и козьим сыром пахло так густо, что я бы не удивился, нащупав у себя на коленях головку.
— Повторю при Максиме, чтобы не возникло недопонимания. — Кирилл передал коробку вперёд, Сорокиной. — По решению Станислава Игоревича Гладких «Ладья» готова уступить вам этот ковш за двести тысяч рублей. Это сумма, которую вы предлагали за него в ту ночь, и меньше, чем заплатили мы. Вещь должна быть у того, кому она нужнее.
Правило было моё, почти слово в слово, и слышать его от «Ладьи» было даже забавно. Сама-то она до сих пор продавала тому, кто больше заплатит.
— Вы возите товар раз в месяц, к шести утра, — продолжал Кирилл. — В конце ноября в шесть ещё темно, а ковш действует до рассвета. Пить из него можно раз в месяц, как раз под вашу поездку. Ничего не нужно носить с собой, ничего не нужно ждать и крутить. Один глоток дома, перед дорогой. А если после торгов в воскресенье вы решите, что ковш вам не нужен, «Ладья» выкупит его у вас за те же двести тысяч, в любой день до Нового года. Вы ничего не теряете.