У тропы росла старая берёза с раздвоенным стволом. Похожая стояла возле бабушкиного дома. В первые годы после его продажи я приезжала в деревню к Маринке и всякий раз проверяла, на месте ли старое дерево и сам дом.
Последнее лето с бабушкой я помнила хуже, чем раннее детство. В памяти остались какие-то обрывки: её очки на краю стола, чашка с недопитым чаем, распахнутая форточка. И моё раздражение из-за совершенно неважных вещей.
Мне было пятнадцать. Я считала себя почти взрослой, переписывалась с подругами, злилась на плохую связь и скучала по городу. Бабушка просила помочь перебрать и помыть смородину, а я капризничала и пряталась от работы, часто сидела в телефоне.
Я не знала, что это последнее лето с ней. Что больше не будет просьб, не будет свежего домашнего хлеба из печи, не будет осенних заготовок.
Когда бабушки не стало, я долго не могла избавиться от чувства вины, что потратила наше последнее лето не на то.
Мама говорила, что такое нельзя знать заранее. Папа ничего не говорил. После похорон он стоял на кухне, держал в руках бабушкино полотенце с вышивкой и молчал, сжав губы в тонкую линию.
Я впервые видела отца таким.
Смерть деда я восприняла иначе. Мне тогда исполнилось восемь. Я ещё не осознавала смерть, не понимала, что человек может исчезнуть навсегда. Помнила тихие голоса взрослых, чёрную одежду, бабушку, которая всё время находила себе работу. Кажется, именно это и сбивало меня с толку: если она готовит обед и моет чашки, значит, жизнь идёт как раньше.
Я приехала следующим летом и спросила, где дедова удочка. Бабушка показала на сарай.
Я достала её, села у крыльца и вдруг поняла, что больше некому будет сказать: «Ну что, малёк, пошли к воде?» Тогда и расплакалась — с удочкой поперёк коленей, только теперь по-настоящему осознав потерю.
После смерти бабушки дом опустел сразу.
Мы ещё некоторое время приезжали туда, разбирали вещи, спорили, что оставить. У отца дрожали руки, когда он складывал её одежду. Мама осторожно предлагала забрать посуду и какие-то вещи, плетеные коврики и вышитые полотенца, а он сердился, хотя понимал, что она права и что-то надо сохранить на память.
В конце концов дом продали.
Содержать его было некому, да и денег становилось меньше. Папа после смерти матери, моей бабушки, начал болеть, осунулся и перестал брать дополнительные смены на заводе. Мама работала бухгалтером и бралась за любую подработку: составляла чужие отчёты, по вечерам разбирала какие-то бесконечные бумаги .
Она не перестала меня любить. Просто её забота стала состоять из вопросов, которые тогда казались мне придирками: сколько потратила, почему так поздно, зачем нужна ещё одна вещь.