Я стояла, тяжело дыша, грязная, мокрая и злая до слёз, и в какой-то момент мне даже стало смешно.
Ну, конечно. А как иначе.
Мало мне ритуального убийства, другого мира, леса, голода и воровства. Надо же было ещё с утра пораньше изваляться в грязи в чистых, с трудом добытых вещах! Теперь я была ничуть не чище, чем накануне в собственной одежде.
Возвращаться и отстирываться уже не было смысла. Да и времени тратить не хотелось. Я только выжала подол, насколько смогла, оттёрла ладонями самые толстые комья глины и пошла дальше. К тому времени, как я добралась до первых домов, платье уже подсохло, но желто-серая грязь осталась. Засохшая, разводами и пятнами по ткани, по рукам, по ногам.
Впрочем, для моего нового образа это было даже полезно.
Когда я наконец вышла к людям, представляла собой по-настоящему жалкое зрелище.
Старое слишком большое платье, порванное внизу и кое-как подвязанное тряпкой. Растрёпанные волосы. Уставшее лицо в красных пятнах от укусов. Такие же руки. Грязь на щеках, на подоле, на локтях. Босые ноги были настолько чумазые, что никто бы и не подумал, что ещё несколько дней назад это были ухоженные ступни современной девушки, которая босиком ходила только по пляжу или дома по чистому полу. Нос совсем заложило. Я то и дело шмыгала и чувствовала себя ещё более жалкой.
Первыми меня заметили дети.
Трое мальчишек возились у забора с палками и каким-то деревянным колесом. Увидев меня, они сперва замерли, потом один начал смеяться.
— Глянь, какая чумеча* идёт, — сказал он, ничуть не стесняясь.
— Сам ты чумеча, — машинально огрызнулась я и тут же осеклась. Понимают ли они меня?
Мальчишки переглянулись. Один захохотал уже в голос, другой, наоборот, отступил на шаг и уставился настороженно. Вид у меня, видимо, и правда был такой, что смеяться и бояться можно было одновременно.
В тот же день в пустом доме меня не оставили.
Когда мы зашли внутрь, стало ясно, что жить там сразу невозможно, даже если очень захотеть. Пол был в пыли и мусоре, в углах висела старая паутина, печь стояла серая и холодная. На лавке у стены валялись какие-то обломки, в сенях пахло сыростью, а в одном из углов явно зимовали крысы или мыши, а может, и те и другие по очереди.
После двух ночей в лесу я была готова считать это почти дворцом. Но сердобольные женщины, понаблюдав за мной и сделав какие-то выводы, высказали своё мнение.
— Сегодня к людям в жилой дом пойдёшь, — сказала одна из женщин, что показывали мне дом. — А завтра уж, как силы будут, станешь разбирать своё хозяйство.
Слово «своё» она произнесла без насмешки, и от этого у меня внутри что-то странно дрогнуло.