Горит под ногами Донская земля.
Не падайте духом, поручик Голицын,
Корнет Оболенский, налейте вина.
Над Доном угрюмым идем эскадроном.
На бой вдохновляет Россия-страна.
Поручик Голицын, раздайте патроны,
Корнет Оболенский, налейте вина.
Мелькают Арбатом знакомые лица,
Шальные цыганки заходят в дома.
Все будет прекрасно, поручик Голицын,
За все, тот кто должен, получит сполна.
А где-то ведь рядом проносятся тройки,
Увы, мы не знаем, в чем наша вина.
Поручик Голицын, так будьте же стойки
Корнет Оболенский, налейте вина.
А где-то уж кони проносятся к яру,
Ну что загрустили, мой юный корнет?
А в комнатах наших сидят комиссары,
И девочек наших ведут в кабинет.
Ах русское солнце, великое солнце,
Корабль 'Император" застыл, как стрела.
Поручик Голицын, а может вернемся?
Зачем нам, дружище, чужая земля?
Четвертые сутки пылают станицы,
Горит под ногами Донская земля.
Раздайте патроны, поручик Голицын,
Корнет Оболенский, надеть ордена.
Раздайте патроны, поручик Голицын,
Корнет Оболенский, надеть ордена.
— Что за песня? — с удивлённым выражением лица спросил Высоцкий. — Почему не знаю? Снова твоя?
— На плёнке слышал, — сказал я. — Из окна во дворе дома.
— Хорошая песня.
— А говорил, что не диссидент, — сказала Ирина с кривой усмешкой. — Ещё какой махровый диссидентище.
— Хм! А значит, они вернулись, — задумчиво сказал Высоцкий.
— Почему так подумал? — спросила Ирина.
— Раздайте патроны, говорит. И ордена надевают в последний бой.
Почему-то стало грустно. Совсем не хотелось отсюда уезжать.
— Слушайте, Владимир Семёнович, а зачем нам этот участок на пять лет? — спросил я. — Где вы, а где этот участок? Приедете, разве, сюда ещё? В такую глухомань? Ведь без Ирины вертолёт не дадут.
— Да, если я скажу ребятам, что у меня свой золотоносный участок, они пешком сюда придут из самой Москвы.
Я вздохнул, подумав:
— Бедные ребята. Надо будет тут осенью золотишка рассыпать по речке. Килограмма два можно пожертвовать.
Я прикинул-посчитал… Получается двадцать две тысячи рублей чистыми можно поднять с двух килограммов. Может зря я от участка отказался? Сейчас пока ещё нет восемнадцати, но потом-то можно официально легализовать то золото. Куда мне столько? Семьдесят миллионов долларов в двадцать шестом году будет стоить пятьсот килограммов золота. А сейчас два миллиона. Есть разница? Есть.
Но, если честно, я так далеко свою жизнь не загадывал. Она, как бурный водный поток, не внушала мне уверенности в завтрашнем дне. И я больше на свои руки рассчитывал, а не на золото. Золотые руки, — как говорил кто-то про героя фильма «Москва слезам не верит». Вот это про меня, да. Хотя… Где я и где мои руки? Они словно своей собственной жизнью жили. Я-то каким боком отношусь к тому что они творят? Вот так бы токарь работал… Или у футболиста моги бы сами играли в футбол. Как-то стыдно мне было за себя.