Как только Илия ни расспрашивал ее, по всему выходило, что видела она призрак Любавы. И грязное истлевшее платье, и белые лохматые волосы, и кукла в руках девочки, и даже возраст ребенка… Анна не видела тела, найденного в подвале, старики тоже, но, тем не менее, она очень точно описывала погибшую девочку.

— Козни то диавольские, — мрачно произнес Илия. — Не иначе, Лукавый людей от Господа отворачивает, восстановлению храма православного противится!

— Нет, не быть тому! Храм будет восстановлен! — подняла на него измученные глаза Анна. — Костьми лягу, но храм стоять будет!

— Дак ежели она вот так кажный день являться станет, рабочие-то все разбегутся, — глубокомысленно заявил Петрович.

— Или привыкнут и внимание обращать перестанут, — зло сверкнув глазами, ответила Анна. — Это смотря сколько заплатить.

— Какие интересные тут призраки водятся, — медленно подняв голову и переводя строгий взгляд с одного на другого, озвучил свои размышления священник. — И конфеты едят, и свечи воруют… Вот эти свечи из часовни взяты, между прочим.

— Ну а что ж? Дитя ведь она… Завсегда на могилках гостинцы оставляют… — баб Маня не могла остаться в стороне.

— Вот бы вы так в Господа верили! — горько улыбнулся священник. — Ересь только разносите и укрепляете!

— Ладно, главное, что не со злом она… — задумчиво проговорил Петрович. — Вон Анне помогла… Да и Настасья, хоть и самоубилась, а все одно — злой-то не стала. Свой дом защищала, да, а боле ведь никого не трогала.

Илия, махнув рукой, поднялся.

— Петрович, баб Мань, приютите на сегодняшнюю ночь Анну. Пусть у вас переночует. Доброй ночи всем вам. Да сбережет вас Господь, да наставит на путь истинный! — благословив остававшихся, Илия развернулся и вышел.

Старики ошалело посмотрели ему вослед. Петрович, покашляв, принялся привычно скручивать цигарку.

— Да… — задумчиво протянул он, прикуривая. — Дела, однако…

— Кстати… Вы говорили, что Настасья, мать Любавы, кого-то из дома прогоняла. А как? — подняла голову Анна.

— Ну как… Явилася да выгнала, — Петрович вздохнул, бросив короткий взгляд на свою супругу и, кряхтя и придерживая рукой ноющую натруженную поясницу, поднялся с лавки. Выйдя на порог, заглянул за дверь, и только после этого, еще раз взглянув на баб Маню, следившую за ним встревоженным взглядом, махнув рукой, сказал:

— Ладно, слухай.

Как померла Настасья, решил ее дом староста занять. Ну, посудили они с женой, поговорили — четверо сынов растет, а тута дом стоит пустой, да дом-от хороший, крепкий, просторный, надежный. Подворье доброе. Огород ухоженный. Чего добру-то пропадать? А старшому сыну уж скоро и жениться пора придет. Как там с новой властью все теперя будет, кто знает? А так у сына уж свой угол станет. Чай, не выгонят со своего-то дома?