Справедливости ради сказать надо, что все опустевшие дома опосля разверстки-то ихней — а таковых аж одиннадцать штук оказалось — раздали взрослым парням, что жениться собирались, молодым, значит, чтоб было им, куда жену-то привесть. По совести, дома те сиротам бы оставить, коим они и принадлежать должны, али, в край, тем семьям, что сирот пригрели. Прежде-то так бы и сделали, а нынче слишком уж все зыбко да непонятно. А ну как власть-то новая поотбирает вовсе? Потому и раздали тем, кто сразу зайдет да жить станет.

А сыну старосты вот дома-то и не досталось. Раз — то, что возрастом еще не вышел, молод больно, а два — то, что жены себе еще не искал, с кем жить-то сразу станет? Обидно то Ивану Тимофеевичу сделалось — кому-то дома досталися, да готовые, да с запасами, с утварью да тряпками, а ему шиш? Ну как такое стерпеть можно? И ведь ажно четыре сына подрастают!

Вот как нашли Настасью, да схоронили, обговорил он это дело с женою, да и отправил Марусю к вечеру к Настасье, чтобы, значит, прибралась да Настькины вещи разбирать начала. Ну, Маруся пришла, начала посуду в шкафу перебирать, на стол выставлять, в стопочки складывать.

Стемнело быстро. Запалила она свечку, да дальше перебирает, по стопочкам раскладывает. И чудится вдруг ей, что за спиной у нее кто-то есть. Повернулась старостиха, а в двух шагах от нее Настасья стоит, Любаву за ручку держит, а у Любавы в руке кружка ее любимая, красненьким горохом покрашенная, водой полная, да так, что вода через край льется. На полу уж лужа натекла. Стоит Настасья, на Марусю смотрит, головой качает. Потом показала пальцем на стол, перевела его на шкаф, погрозила ей пальцем строго и исчезла.

Как увидала Маруся Настасью с дочкой, так в соляной столб превратилась. Стоит, глядит на них, дышать как, забыла. Тока глазами за пальцем Настасьиным водит. Настасья с дочкой уж растаяли давно, лишь лужи воды на полу опосля их остались, а она все стоит, шевельнуться не смеет.

Наконец, подогнулись у нее колени, и рухнула Маруся снопом на лавку. Как упала на нее, так и просидела, не сводя глаз с луж на полу, покуда муж за ней не пришел.

Зашел Иван Тимофеевич в горницу, видит — сидит жена на лавке возле стола, а на столе посуда стопками стоит неразобранная. Достала ее из шкафа, на стол выставила, а боле ее работы и не заметно было. Видать, весь вечер на лавке просидела, ленивица!

— Чего расселась? — оглядев несделанное, Иван Тимофеевич впал в дурное настроение. Захотелось взять глупую бабу да трясти ее, покуда душу не вытрясет. Ну это надо — цельный вечер просидеть сложа ручки! Ух!