— Я там месяц назад катался на кабриолете. Можно всё, если знать, у кого просить. Крутых автомобилей не обещаю, но Победу можно заполучить.
— Важнее разрешение покидать Москву — Стэн тяжело вздохнул — Наверняка будет слежка.
— Без этого никак, сразу настраивайтесь. За мной тоже топтуны ходили.
Я встал и подошёл к карте мира на стене. Не для красоты, мне так легче думать.
— Визы вам дадут быстро, быстрее, чем кому-либо из американцев за последние пять лет, не удивляйтесь и не спрашивайте. Маршрут такой. Летите через Копенгаген и Стокгольм до Хельсинки, оттуда «Аэрофлот» до Внукова. Во Внукове вас встретит кто-то из дипломатов. Посол — Чарльз Болен, он мне пообещал содействие, и он человек слова, но у посла сто дел. Поэтому ваш настоящий человек в посольстве другой. — Я написал на листке имя, телефон и отдал Хефнеру. — Мартин Манхофф, помощник военного атташе. Молодой, восторженный, снимает фотоаппаратом всё, что шевелится, и у него есть все номера «Ловеласа», с первого. Он вам поможет с чем угодно. Одно важное: через него идёт дипломатическая почта.
— Плёнка, — понял Ковальчик.
— Плёнка. Всё, что вы снимете, по-хорошему должно проходить советскую таможню, а таможня любит засвечивать то, что ей не нравится, и ей не нравится почти всё неуставное. Похороны Сталина мы показали потому, что Мартин отправил снимки диппочтой. Сейчас схема та же: снятое отдаёте Манхоффу, дальше это его забота. Что-то безобидное, для отвода глаз, возите через таможню официально, пусть смотрят и радуются. Вам это не мешает, им даёт ощущение контроля.
Байерс что-то быстро черкнул в блокноте.
— Телеграф, — сказал он. — Центральный, на Горького. Там сидит цензор. Он ещё сидит?
— Сидит и никуда не денется. Вы это знаете лучше меня. Поэтому текстом по телеграфу идёт то, что пропустят. Настоящий материал — диппочтой. И второе. Норман, вы когда-то отправляли триста слов, а доходило девяносто. Больше вы так делать не будете. Вы будете отправлять девяносто слов, и все девяносто дойдут и их поставят. Я вам обещаю. Пишите так, чтобы цензору нечего было вычёркивать, а американскому зрителю было интересно. Это другой навык, и вы его быстро наберёте.
Репортер посмотрел на меня внимательно, без обиды.
— Вы там, я погляжу, не только на кабриолете катались…
— Я там много чем занимался. — Я вернулся к столу. — Теперь что снимать. Не снимайте Кремль, парады и Президиум на трибуне Мавзолея. Этого у нас хватает, и зритель от этого засыпает. Никто в Америке не видел, как живёт обычный русский. Не функционер, не колхозница с плаката, а человек. Снимайте метро, там станции как дворцы, американец от них сойдёт с ума. Снимайте рынок: бабку с салом, мужика, торгующего козой. Свадьбы в загсе, танцы в парке Горького, мальчишек, гоняющих мяч во дворе. Школу. Роддом, если пустят. Людей, которые смеются.