Она тогда посмотрела на меня квадратными глазами и сказала, что её студия не отпустит.
— Посоветовал, — признал я.
— Так вот, — сказал Фельдман, — она поехала. И, Кристофер, вы даже не представляете себе, что там творится.
— Расскажите.
— Первое выступление было на аэродроме, под открытым небом. Было холодно, а она вышла в платье, потому что в куртке, говорит, они меня и по телевизору видели. — Он хмыкнул. — Десять тысяч человек. Они орали так, что она потом два дня не могла говорить нормально, потому что срывала голос, перекрикивая.
— А снимки?
— Снимки будут во всех газетах мира. Ассошиэйтед уже разослала первую партию. — Фельдман понизил голос. — И вот что я вам скажу как человек, который в этом деле тридцать лет. Это не концерты. Это другое.
— Что другое?
— Она перестала быть смешной блондинкой, — сказал он. — Всё. За девять дней. Понимаете? Вчера она была девушка с обложки, а сегодня она девушка, которая полетела к нашим мальчикам на фронт. Это уже не карьера, это биография.
Я смотрел в тёмное окно.
Ну да. Именно так оно и было.
— Она сделала важный шаг, — сказал Фельдман. — Может быть, самый важный. Потому что наверху, Кристофер, очень тесно.
— В смысле?
— В прямом. — Он вздохнул, и вздох был профессиональный. — Вы думаете, она там одна? На этом Олимпе давка. У «Фокса» есть Грейбл, и Грейбл — королева студии уже десять лет, и она Мэрилин терпеть не может, потому что видит в ней собственную замену. И правильно видит.
— А кто ещё?
— А ещё подрастают старлетки, — сказал Фельдман мрачно. — С Ван Дорен вы знакомы?
И даже перепихнулся — чуть не ляпнул я.
— Да, на вечеринки Ловеласа познакомились.
— Ну вот. Есть ещё одна, Мэнсфилд. И в Нью-Йорке в актёрской студии сидит Бейкер, эта будет посерьёзнее их всех.
— Вы их всех знаете по именам?
— Кристофер, дорогой, это моя работа — знать, кто съест моего клиента. — Он помолчал. — Статные блондинки, знаете ли, не кончаются. Каждый год приезжает десяток автобусов.
— И что спасает?
— То, чего у них нет, — сказал Фельдман. — Фигура есть у всех. Сиськи, ноги. Роль можно получить, переспав с продюсером. Или дав ему денег, если у тебя богатые родители. А вот десять дней в Корее — это уже не купишь ни за какие деньги.
Я улыбнулся в трубку.
— Чарли, передайте ей от меня одну вещь, когда будете с ней связываться.
— Всё что угодно.
— Скажите, что я горжусь.
Фельдман на том конце помолчал секунду.
— Она вам сама позвонит, как только вернется — сказал он. — Она про вас, знаете, вспоминает очень часто!
Я тоже про нее часто думал. Но говорить об этом Чарли не стал.