Пол оставили паркетным, но положили огромный ковёр — грубый, с длинным ворсом, цвета овсянки. На нём стоял диван, который явно приехал из Скандинавии: низкий, широкий, на тонких деревянных ножках, обитый плотной шерстью цвета ржавчины. Два кресла-раковины напротив. Между ними — журнальный столик из цельного среза дерева, неровный, с живым краем и следами колец.
Поставили еще один большой телевизор, рядом радиолу, а над ней полку забитую самыми модными пластинками.
И везде стояли вещи, которые не сочетались друг с другом и именно поэтому сочетались.
Марокканский латунный поднос на подставке. Стеклянный шар с цветными нитями. Какой-то африканский резной табурет, на котором лежали журналы. Огромный глобус в деревянной раме, явно позапрошлого века, — единственная вещь, оставшаяся от прежних хозяев.
Эклектика.
Полли, старая ты лиса…
— Кит, ты молчишь, — сказала Эстер напряжённо. — Тебе нравится?
— Я считаю.
— Что?
— Сколько сюда влезет народу.
Она выдохнула.
— Мы считали. Если поставить еще диван и кресел — полсотни легко войдет.
За гостиной обнаружилась маленькая дверь, и Мардж открыла её сама, первой, и было видно, что это её личная гордость.
Винная комната.
Метра три на два, стены в стеллажах, температура градусов на пять ниже, чем в квартире, лампа под потолком в железном плафоне. И полки уже полные.
Я прошёлся вдоль, вытаскивая бутылки по одной.
Бордо. Много красного вина, и не абы какое: сорок пятый год, тот самый легендарный послевоенный урожай, о котором до сих пор говорят вполголоса. Бургундия. Пара немецких рислингов. Портвейн двадцатых годов, лежащий на боку в опилках.
И отдельная полка с крепким: скотч, бурбон, три коньяка.
Я взял один, посмотрел этикетку и поставил обратно.
Хороший. Но не «Двин».
— И сколько это стоило?
— Кит, — сказала Мардж. — Не спрашивай финансового директора о ценах, если не хочешь испортить себе вечер.
Следующую комнату я узнал с порога.
Потому что в ней не было окон, стены и потолок были обиты тёмной тканью в глубокую складку, вдоль стен стояли четыре широких кресла с откидными спинками, а в торце висел экран.
Сзади, в отдельной нише за стеклом — проектор. Шестнадцать миллиметров, с автоматической сменой бобин.
Домашний кинозал.
— Это, — сказала Эстер, — не наша идея.
— Адлер?
— Да, Полли. Она сказала, что ты такой устроил у себя в поместье и что без него ты в Нью-Йорке жить не сможешь.
Я сел в одно из кресел и откинул спинку.
Хорошее кресло.
— Девочки, — сказал я. — Это просто космос. Но кое-чего не хватает.
— Чего? — Мардж напряглась. Эстер тоже вопросительно на меня посмотрела.