На следующий день Степан Ильич повёл Бонифация по дорожке к соседскому лугу: требовалось отвезти туда мешок корма и несколько жердей для ремонта ограды. Сильва гуляла на соседнем участке под присмотром конюха, и тот, занятый починкой калитки, разрешил ей пройти вдоль внутренней дорожки рядом с ослом. Между ними впервые не было досок, только узкая полоса утоптанной земли, запах мокрой травы и Шкет, который немедленно объявил себя ответственным за безопасность прогулки.
Алексей внезапно растерял всё своё красноречие. Рядом Сильва оказалась ещё прекраснее, чем за забором, и к тому же он обнаружил, что совершенно не умеет идти непринуждённо, когда за каждым его шагом наблюдает женщина, ради которой хочется выглядеть хотя бы немного грациозным.
— Вы сегодня необычайно молчаливы, — заметила она.
— Стараюсь не споткнуться о собственные ноги. Их, как назло, четыре.
— Мне кажется, у Вас прекрасно получается.
— Тогда прошу не смотреть вниз. Вся красота — в верхней части.
Сильва рассмеялась и пошла медленнее, подстраиваясь под его шаг. Они дошли до края луга, откуда между деревьями виднелся холм. До самой груши путь оставался закрыт воротами, но теперь Алексей мог показать ей её раскидистую крону, темневшую на фоне светлого неба.
— Вот она, — сказал он. — Я обещал, что не выдумал.
— Никогда и не сомневалась.
Сильва остановилась рядом, и какое-то время они просто смотрели на дерево. Потом она легко коснулась его шеи, и Алексей вдруг понял, что ему совершенно не хочется придумывать красивую речь. Ему хотелось, чтобы эта прогулка длилась ещё хотя бы час, а если нельзя — чтобы потом была другая.
С дальнего края луга раздалось нетерпеливое ржание. Граф стоял возле тренировочной ограды и смотрел на них с таким видом, будто обнаружил грубейшее нарушение правил соревнований, которых никто, кроме него, не объявлял. Сильва повернула голову, но не отошла от Алексея сразу. И от этого маленького промедления тот почувствовал себя счастливее, чем когда-либо после самой большой премии.
Агафья вернулась из города с ворохом назначений, новыми таблетками и убеждением, что врачи прекрасно умеют тратить чужие деньги, зато совершенно не способны объяснить, почему старому человеку нельзя жить как прежде. Кристина осталась ещё на одну ночь, чтобы разобрать покупки, а утром уехала искать работу, предварительно пообещав матери звонить чаще. Агафья сделала вид, будто не придала обещанию никакого значения, но, когда машина скрылась за поворотом, долго стояла у калитки и только потом велела Бонифацию принести из сарая лёгкую тележку: тяжести ей теперь поднимать запретили.