— Шкет, ты иногда удивительно неприятная собака.
— Зато внимательная.
Вечером Алексей застал Сильву одну. Она стояла у дальнего края загона и смотрела, как ветер гонит по земле сухие листья. Он хотел было спросить, не скучает ли она без Графа, но вовремя прикусил язык, что для осла с такими зубами оказалось весьма ощутимой жертвой.
— Как прошёл день? — спросил он вместо этого.
— Быстро. Мы тренировались. А вы?
— Медленно. Мы перевозили песок. Песок, как выяснилось, не особенно торопится попасть к месту назначения.
— Мне кажется, вы способны рассмешить даже песок.
— Вот его-то как раз не удалось.
Сильва подошла ближе и вдруг спросила, отчего у него так натёрта шея. Алексей машинально попытался отмахнуться, но она уже разглядела красную полоску под ремнём.
— Вам слишком туго затягивают сбрую.
— Бывает. Я привык.
— К этому не следует привыкать.
Она произнесла это без жалости, но с такой спокойной уверенностью, что ему стало неловко за собственное желание представить всё пустяком. Впервые за долгое время кто-то заметил не его остроумие, не пользу, которую можно из него извлечь, и даже не смешные уши, а то, что ему больно.
На следующий день Сильва почти не выходила из конюшни. Алексей несколько раз проходил мимо забора и всякий раз находил для этого самые разумные объяснения, но к вечеру перестал обманывать даже себя. Он скучал. Не по разговорам, которыми можно было бы похвастаться перед Шкетом, и не по возможности вызвать у неё восхищение. Ему недоставало её негромкого голоса, привычки чуть наклонять голову перед ответом и даже того, как она иногда молчала, предоставляя ему самому догадаться, что пора перестать болтать.
Когда Сильва наконец появилась, он не удержался:
— Я уж думал, Вас увезли.
— Нет, просто устала после тренировки. Вы ждали?
— Немного.
— Сколько именно?
— Весь день, — признался он, решив, что хотя бы раз в жизни можно обойтись без красивой версии событий.
Сильва посмотрела на него внимательно, а затем медленно приблизилась к ограде. Между ними оставалась широкая доска, пахнувшая смолой и осенней сыростью, но Алексей вдруг почувствовал, что никогда ещё не был так близко к другому существу.
— Завтра я выйду раньше, — сказала она.
Граф, проходивший неподалёку, презрительно фыркнул, и Бонифаций неожиданно обнаружил, что ему совершенно всё равно.
С появлением Графа соседский двор заметно оживился. По утрам оттуда доносился стук копыт, конюхи обсуждали предстоящие состязания, а сам жеребец, едва завидев Сильву, неизменно находил повод продемонстрировать какую-нибудь выдающуюся особенность собственного сложения. Он бегал вдоль ограды, взметая копытами влажную землю, резко останавливался, выгибал шею и ждал, пока его успехи будут оценены по достоинству. Сильва, надо признать, оценивала их вполне искренне.