— Холодно тут у вас. На улице и то теплее, — улыбнулся Денис. Не дождавшись ответной улыбки, он вздохнул и спросил: — Что есть?

— Пельмени, вареники с картошкой, капустой, макароны по-флотски, пирог с рыбой, жаркое из дичи… — затараторила девушка.

— А полегче что-нибудь? — прервал Селин её на жарком.

Я был с ним полностью согласен: во-первых, дичь, как её ни готовь, обычно жёсткая до невозможности, а во-вторых, не стоит сейчас набивать пузо — неизвестно ещё как дело повернётся.

— Рассольник, куриный суп с лапшой, тройная уха, яичница…

— Мне куриный суп, пару кусков хлеба и компот, — объявил я и почесал заросшую щетиной щеку. Надо бы побриться. Да и подстричься не помешает, а то оброс, как не знаю кто. Раньше здесь подрабатывал цирюльник, было очень удобно: забежал перекусить, заодно от щетины избавился. — Парикмахер у себя?

— У себя. Хлеб белый или чёрный?

— Белый.

— Вы что будете? — повернулась официантка к Денису.

— Яичницу, суп куриный и компот. Хлеб не надо.

— Одна яичница, два куриных супа, два компота и белый хлеб, — повторила девушка и направилась на кухню. Денис проводил её долгим, задумчивым взглядом. Спорю на что угодно — смотрел он на покачивающийся зад, туго обтянутый синим платьем. Тоже развлечение.

— Пока время есть, обкорнаюсь, — предупредил я приятеля и отправился в закуток парикмахера. Отодвинул в сторону толстую занавесь, заглянул внутрь маленькой комнаты и на всякий случай уточнил:

— Можно?

Фух, ну и жарища здесь! До того натопили, что буржуйка почти докрасна раскалилась.

— Проходи, — разрешила незнакомая тётка лет сорока и отложила на столик с зеркалом потрёпанную книжку в мягкой обложке. — Как стричь?

— Под расческу и ещё побрейте, пожалуйста.

Я убрал куртку на табуретку и уселся в кресло. Парикмахерша накинула полотенце, заткнула его края за ворот свитера, и у меня вырвался невольный вздох.

Больно, блин!

О самой стрижке ничего плохого сказать не могу; из-за мерного щёлканья ножниц клонило в сон и только редкие команды «голову поверни», «голову наклони» и «сиди ровно» не давали задремать.

После я проследил, как женщина тщательно смела с пола состриженные волосы, завернула в какой-то кулек и швырнула его в огонь, плотно прикрыв дверцу печи, прежде чем по комнате успел распространиться запах горелых волос. Своеобразная защита от дураков: порчу навести много ума не надо, а вот раздобыть волосы или обрезки ногтей жертвы под силу не всякому.

— Сколько с меня? — поинтересовался я, проведя ладонью по коротко-обстриженной голове.

— Двадцать копеек золотом, — объявила тётка, поставила веник с совком в угол и вытерла руки о передник.