– Вы Маделин Грин?

Оклик вернул Маделин к действительности. Перед ней стояла улыбающаяся женщина в бежевом кожаном полупальто и в солнечных очках цвета меда.

– Я Диана Рафаэль, – представилась она, протягивая руку.

В этот раз Кутансу не пришлось уламывать Пенелопу, добиваясь приема. Он явился в дом на улице Сен-Гийом чуть свет, с тяжелой картиной под мышкой. Стоило ему назвать себя в домофон, как бывшая жена Лоренца впустила его, даже не спросив о цели визита.

Гаспар, пыхтя, вышел из лифта. Филипп Карейя на сей раз его не встретил – как видно, еще не удосужился встать. Дверь была отперта. Гаспар вошел, двигая по паркету ореховую раму, завернутую в одеяло.

Пенелопа ждала его, сидя на диване в гостиной, в холодном свете утра. Синюшное естественное освещение было кстати: оно не позволяло рассмотреть безвкусный интерьер, а от вдовы Лоренц оставлял только силуэт, и то неяркий, что шло ей гораздо больше.

– Сказано – сделано! – провозгласил Гаспар, водружая на диван из ребристой кожи картину, все еще спрятанную под грубым шерстяным одеялом.

– Кофе? – предложила она, указывая ему на оттоманку.

В своих серых вареных джинсах и в старой футболке Пенелопа выглядела застрявшей в 1990-х годах. Теперь, в их вторую встречу, Гаспар не назвал бы ее облик чудовищным. Лицо – изделие пластического хирурга – было в этот раз не таким застывшим, распаханный рот уже не пугал тем, что при следующем же слове порвется.

«Человек ко всему привыкает», – подумал он, потянувшись к чашечке с кофе на столике.

– Итак, вы нашли то, что искали, – молвила она, указывая на картину в одеяле.

Ее голос остался прежним: глухим, погасшим, скрипучим, как урчание целой стаи кошек.

– Мы обнаружили картины, и на одну из них вы просто обязаны взглянуть.

Она вздохнула:

– Надеюсь, это не портрет Джулина?

– Не совсем.

– Этого я бы не вынесла.

Гаспар встал и, не соблазнившись шансом прикинуться фокусником, попросту стянул с рамы одеяло, предъявив Пенелопе последнюю картину ее бывшего мужа.

Здесь, между двумя высокими окнами, картина обрела все задуманное ее творцом великолепие. Гаспару даже показалось, что он видит ее впервые. Перед полотном затанцевал исторгнутый им колдовской свет.

– Бывает, что художники продолжают жить в своих картинах, – проговорила Пенелопа.

Гаспар медленно задернул все шторы, погрузив комнату в темноту.

– Что вы делаете? – испугалась она.

В следующее мгновение она увидела светящиеся буквы, складывавшиеся в загадочное утверждение:

ДЖУЛИАН ЖИВ.

– Довольно! Раздвиньте шторы! – приказала она.

Она рассвирепела, ее лицо побагровело и исказилось злобой, брови взлетели слишком высоко, нос стал еще тоньше, щеки по-хомячьи надулись.