Внезапно я окаменеваю. В витрине галереи скульптуры я вижу свое отражение и замираю как громом пораженный. Нет, дальше так жить нельзя, это очевидно. Дело даже не в том, что я никуда не двигаюсь. Вся штука в том, что единственное место, куда меня влечет, – «не важно куда, лишь бы подальше от этого мира» [39] .
Отвратительное собственное отражение в стекле. Невыносимо! Я потрясен, меня обуревает желание все это прекратить. Немедленно.
Я сжимаю кулаки. Взрыв! На стекло витрины обрушиваются безумные удары – в лоб, сбоку, апперкот. Я даю выход дурной энергии. Испуганные прохожие избегают на меня смотреть. Еще прямой, сбоку, апперкот. Осколки стекла. Кулаки в крови. На душе легко, осанка юноши. Я колочу себя без остановки, пока не теряю равновесие и не шлепаюсь на тротуар.
Надо мной склоняется лицо в окаймлении белокурых локонов.
Это Маделин.
8. Ложь и правда
Искусство – ложь, заставляющая нас понять правду. Пабло Пикассо
Искусство – ложь, заставляющая нас понять правду.
Пабло Пикассо
– Хотелось бы услышать объяснения.
– Ничего я вам не скажу.
Уже стемнело. Маделин и Гаспар ждали перед больницей имени Помпиду заказанное такси. Две темные нервные фигуры на фоне стеклянного кораблика на приколе у пристани. У Гаспара был недовольный вид: тяжесть в голове, одна рука забинтована, другая в лубке.
– Учтите, если бы не я, хозяин галереи подал бы на вас в суд! – уже не в первый раз напомнила ему Маделин.
– Разве дело не в чеке на огромную сумму, который я выписал?
– Послушайте, что на вас нашло, чего ради вы принялись крушить это стекло? Чем оно вам не угодило?
Но на Гаспара не действовали шутки.
Такси, белый «Мерседес», мигая аварийкой, затормозило рядом с ними. Видя, что один из пассажиров ранен, водитель вышел и открыл для них дверцу.
Машина тронулась, проехала по улице Гренель и пересекла по улице Конвансьон 15-й округ. Пока они ждали на светофоре, Гаспар разговорился. Прижавшись носом к стеклу, он сделал странное признание:
– Между прочим, я родился в трех улицах отсюда. В роддоме Сент-Фелисите, в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году.
Маделин не смогла скрыть удивления:
– Я всегда принимала вас за американца!
– Американкой была моя мать, – ответил он, когда «Мерседес» снова тронулся. – После окончания Йельского университета она получила работу в Париже, в «Коулман энд Векслер» – большой нью-йоркской адвокатской фирме, только что открывшей здесь свое отделение.
– А ваш отец?
– Его звали Жак Кутанс, он был из Кальвадоса. Он выучился на каменщика и подался в Париж, работал здесь прорабом на предприятии общественных работ.