Не знаю, видит ли он кого-то другого, когда бьет тебя. Может, он наказывает самого себя? Своего отца? Банковского клерка, отказавшегося продлить срок возврата кредита? Общество? Жену? Я не знаю, как им овладел дьявол, заставляющий его вымещать злобу на тебе.

Маделин поднесла фотографию к глазам.

Мальчуган смотрел на нее, она на него. Глаза в глаза.

В пять-шесть лет ребенок еще не может стать бесом, но уже может все потерять: доверие, уважение, мечты.

– Куда ты уходишь, малыш Адриано? – прошептала она. – Куда уносишься, когда гаснет твой взор? Куда забредаешь, когда твой взгляд становится потусторонним?

Где она, твоя «та сторона»?

На глаза Маделин опять навернулись слезы. Она чувствовала, что вот-вот нащупает истину. Но истина ускользала. Порой истина – история длительностью в полсекунды, особенно когда забираешься ради ее поиска в такую даль. Вдохновение. Тишина, предшествующая щелчку.

С самого начала она отказывалась верить, что эта история может закончиться новым погружением в прошлое. Потому и не ждала никакого волшебства, никакого лунного луча, который заблестел бы на приборном щитке. Никакого шепота Адриано, раскрывающего тайну, ей на ухо.

Но оставался вопрос Гаспара: «Что еще можно сделать?» Любое расследование сводилось к ответу на этот вопрос. Каким бы олухом ни был Кутанс, она не собиралась игнорировать его вопрос.

Она включила зажигание и «мигалку» и осторожно, чтобы не съехать в канаву, вернулась на асфальт. Вместо того чтобы возвращаться в Нью-Йорк, она развернулась и поехала обратно в Тиббертон. Первым делом нужно было закончить с Гаспаром Кутансом.

Сопровождаемый по пятам Большим Сэмом, Гаспар поплелся по пирсу обратно в ресторанчик «Старый рыбак».

Там ему пришлось терпеть насмешки, но пьянчуги были настроены мирно. Отсмеявшись, они принялись его угощать. Сначала он отбивался, чтобы не опьянеть, но потом уступил. Что толку хранить добродетель, раз расследованию пришел конец?

Первую порцию виски он медленно смаковал, потом решил сам угостить всю компанию. После еще двух рюмок на пустой желудок он выложил на стойку две бумажки по пятьдесят долларов и потребовал всю бутылку.

Меня зовут Гаспар Кутанс, и я алкоголик.

Выпивка делала свое дело. Гаспару полегчало. Настал самый лучший момент: после двух-трех рюмок он пришел в состояние блаженной расторможенности, забыл об уродстве мира, но еще не утратил самоконтроль. Кстати, именно в этом состоянии ему лучше всего писалось. Мысли были ПОЧТИ ясными. Но вскоре собутыльники стали ему надоедать: слишком много громкой болтовни, сексизма, гомофобии, глупостей в единицу времени. К тому же он всегда предпочитал напиваться в одиночку. Это был трагический интимный процесс, среднее между мастурбацией и геройской пулей в висок. В обнимку с бутылкой виски он сбежал в соседнее помещение – гадкую курилку с затянутыми красным бархатом стенами, неприличными гравюрами и черно-белыми фотографиями местных рыбаков, демонстрирующих перед баркасами свои рекордные уловы. Все вместе производило противоречивое впечатление: хемингуэевский «Старик и море» кисти Тулуз-Лотрека.