Наклоняюсь ближе, медленно, без резкости, сокращая расстояние так, что между нами почти не остаётся воздуха. Не давлю, не касаюсь, просто оказываюсь слишком близко, чтобы это можно было игнорировать, и этого хватает, чтобы в ней напряжение стало острее, ощутимее, живым.

— Я встану между тобой и этим миром, — голос становится ниже, тяжелее, — ты больше не одна.

Она смотрит на меня долго, дольше, чем нужно для простой реакции. В этом взгляде нет расчёта и нет привычного недоверия, только растерянность, открытая, почти беззащитная, такая, которую не скрывают те, кому никогда не давали опоры.

— За меня… — её голос тихий, неровный, — за меня никогда не вставали, не прикрывали, не брали удар первыми и не говорили таких слов просто так.

По ней видно, она давно привыкла выживать сама, держаться без опоры, не ждать и не просить, и это читается в каждом движении, в том, как она стоит, как смотрит, как не позволяет себе ни одного лишнего жеста. Она не знает, как это, когда кто-то встаёт впереди, когда удар берут на себя не потому, что обязаны, а потому что не позволят иначе.

И это цепляет сильнее, чем должно, вызывает глухое, тяжёлое раздражение, направленное не на неё, а на всё, что было до, на то, через что ей пришлось пройти, чтобы стать такой, на то, что она была вынуждена справляться с этим миром одна. Чёрт возьми, именно это и злит меня больше всего.

— Теперь будут, — без обещаний. — Я.

И в этот момент понимаю: для неё это не звучит как защита.

Для неё это звучит как невозможность.

— Пойдём, — бросаю через плечо. — Ночь не ждёт.

Ворота сходятся за спиной глухо, окончательно, и этот звук почему-то режет тише любого удара. Арея принимает нас без пафоса — просто живёт. Свет фонарей тёплый, ровный, люди идут по своим делам, кто-то несёт ящики, кто-то чинит ограждение, кто-то останавливается, чтобы коротко кивнуть мне. Никто не пялится. Никто не задаёт вопросов. Здесь не привыкли смотреть на прошлое — здесь смотрят, выдержишь ли ты настоящее.

— Мы в бар, — бросает Демарис на ходу, уже разворачиваясь. — После пустошей грех не выпить.

Аксейд лишь коротко кивает, будто подтверждает маршрут, и они растворяются в людском потоке — каждый своим шагом, но в одном направлении.

Оборачиваюсь к ней.

— Я покажу, где ты будешь жить.

Она идёт следом, не отстаёт, но и не жмётся, смотрит по сторонам внимательно, запоминает. Я веду её через центральную линию, объясняя по дороге коротко и по делу, где мастерские, где склад и где лучше не появляться без причины, она слушает, не перебивает.

Мы заходим в столовую, тепло ударяет сразу, вместе с запахом еды, дерева, жизни, люди за столами, кто-то ужинает, кто-то просто сидит с кружкой. Я замечаю, как она на мгновение замирает на пороге, не от страха, а от контраста.