На крайний случай я смогу найти что-то в дороге. Заброшенные места ещё хранят остатки прошлого. Иногда — еду. Иногда — шанс.

Замираю на миг, прислушиваясь к себе. Сердце бьётся ровно. Страх есть. Он живёт во мне давно. Но он не главный.

Оборачиваюсь, Мария спит или пытается уснуть, грудь поднимается неровно, дыхание сбивается, кашель срывается глухо и даже во сне ломает её изнутри. Я подхожу сразу, опускаюсь рядом и осторожно убираю прядь волос с её лба, кожа горячая, в последнее время она почти всегда такая.

Глажу её по волосам медленно, привычным движением, так, как делала уже много раз, так, как делает дочь, так, как делает человек, который просто не умеет иначе. Она не моя мать, но стала ею не по крови, а по выбору, по тому дню, когда остановилась, пока остальные шли дальше, по тому, что осталась рядом тогда, когда было легче уйти. Я наклоняюсь ближе.

— Я найду, — шепчу почти беззвучно. — Чего бы мне это ни стоило.

Мария не отвечает, только дышит тяжело и с надрывом. Я целую её в лоб коротко и осторожно, не как прощание, а как обещание, которое нельзя произносить вслух, и выхожу, не оглядываясь, потому что стоит обернуться, и уйти станет сложнее.

Хардан ещё спит, улицы пустые, но не мёртвые. Бедность лежит прямо на камне, облупленные стены, проваленные крыши, тряпки вместо дверей, запах сырости и старого дыма. В подворотнях спят люди, свернувшись на земле, как те, кто давно понял, что холод здесь ещё одна болезнь, и лечить её некому. Иду тихо, не из страха, а по привычке.

Город провожает меня треском досок под ногами, далёким лаем, гулом ветра в пустых проёмах. Он не держит. Он никогда никого не держит.

У ворот стоят двое, оба не выспались и оба злые, таких здесь всегда ставят на пост.

— Куда собралась? — бросает один, даже не скрывая раздражения.

— В пустоши, — отвечаю ровно.

— Одна? — усмехается второй.

— Да.

— Ну, — тянет первый, — в одиночку там долго не ходят. Земля быстро принимает таких.

Не отвечаю, мне нечего им доказывать, отворачиваюсь от них и подхожу ближе к воротам.

Ворота открываются с металлическим скрипом, и этот звук резко разрезает тишину. Мне всё равно. Я делаю шаг, потом ещё один и просто ухожу.

За Харданом земля другая, сухая, жёсткая, выжженная не солнцем, а людьми. Здесь нет ничего лишнего, только следы того, что когда-то пытались удержать и не смогли. Иду несколько часов, со временем ноги привыкают к ритму, дыхание выравнивается, и мир постепенно сужается до дороги под ногами, до собственных шагов и ветра. А потом начинается лес.

Как граница между двумя жизнями.