— Сержант, такие обвинения доказывать надо, — серьезно сказал музыкант, после чего легко забрался в кабину и поставил сержанта на ноги. — Прыгай вниз.
Сержант посмотрел, переборол тошноту и спрыгнул. В голове тут же взорвалась боль, да такая, что ноги подкосились. Приняла его в свои объятия ласковая лесная трава.
— Чего разлегся? — раздался над ним насмешливый голос. — Вставай! Нам сегодня еще далеко идти!
— Никуда не пойду! — упрямо промычал сержант.
Музыкант вздохнул, присел рядом на корточки, заглянул в глаза участливо. Хотел сержант в лицо его наглое плюнуть, да опухшая челюсть помешала.
— Видишь ли, Ваня… Я вообще-то тебя для пользы дела убить должен. Отпущу — ты же подмогу вызовешь и погоню устроишь.
— Убивай.
— А я не хочу. Ты ж не враг стране Советов. Дурачок деревенский, не за свое дело взявшийся, но не враг. Отпустить бы тебя. Но тогда уже вы меня убьете. Вот такие дела. Поэтому не упрямься, как дите малое, а вставай и топай, куда приказываю. Через двое суток отпущу живым, обещаю. Вставай, брат, не дури.
— Не брат ты мне!
— Да почему⁈
Отдышался сержант. Унял свою слепую ярость. Попробовал пошевелить челюстью. Убедился, что работает челюсть, больно только. И прав гадина — откусить хлеба не получится.
— Ты напал на сотрудников госбезопасности при исполнении, вот почему! Сущность свою контрреволюционную полностью проявил! И ждет тебя неотвратимое революционное возмездие!
— Ну, в управлении я жизнь свою спасал, — усмехнулся музыкант. — Я что, по-твоему, должен был позволить себя забить?
— Да! — убежденно сказал сержант. — Даже если ошибочно арестовали — руку на государство поднимать не смей! Ты ж даже не оправдывался, сразу в бега! По всему видно — контра!
— Вот в этом вы и допустили огромную ошибку, романтики революции, — грустно сказал музыкант. — Вас убивают, а вы не защищаетесь. А вот если бы каждый из сотни тысяч оболганных и расстрелянных хотя бы по парочке садистов из ВЧК на тот свет прихватил — как думаешь, задумались бы в руководстве, что что-то не то делают? И ведь даже пример перед глазами имеется. Кронштадтский мятеж кровью умылся, но показал власти ошибочность ее политики. Расстрелянные у прорубей матросы своими жизнями страну тогда спасли, да мало кто это понимает… И вообще, оправдываться — плохой вариант. Вы же меня не слушали. Вы меня за пару суток искалечили бы, да еще без еды и сна подержали — у меня бы сил на побег не осталось. А так я здоров и на свободе.
— Ненадолго! — пообещал сержант.
— Я тебя услышал и понял, — спокойно сказал музыкант. — Теперь ты помолчи и послушай, что на самом деле произошло. Я, Ваня, настоящий композитор, родственными связями не пользуюсь, всего добился трудом и талантом. Потому у меня много завистников. Ты же чекист, должен представлять, что творится в творческой среде. А творится там кумовство и родственные связи, и национальная протекция, и грызня за теплые местечки в Союзе. А я в грызне не участвую, я детей музыке учу. Воспитываю будущих строителей коммунизма и настоящих защитников социализма. И ничего у ВЧК против меня нет, просто потому, что ничего и нет на самом деле. Я, Ваня, настоящий строитель социализма, не чета нашей музыкальной шобле. Понятно? Смотрим дальше. На меня организовали донос с целью уничтожить. Кто меня должен защищать? Советская власть. Такой в революции негласный договор заключен: люди отдают свою жизнь служению рабоче-крестьянской власти, наша власть нас защищает. А вы меня не защитили. Вы даже разбираться не стали, сразу приняли сторону доносчиков. Вы для меня, Ваня — преступники. И по законам тоже. Ломать ребра невинным — такого ни в одном законе нет. Поэтому, Ваня, не упоминай тут о революционном возмездии. Ты обычный преступник под прикрытием государства. А теперь встал и пошел, время на разговоры кончилось.